Арлекин

Курт сказал, нужна репетиция, и она пришла и полностью отдала себя во власть декораторов, осветителей, постановщикам сцены и многим другим людям, не видя которых в шоу, даже не подозревала об их вкладе в чудо. Это они делали так, чтобы оно сработало, обольщение состоялось, а Арлекин смог показаться во всем своем блеске. Он все еще оставался идолом, на которого и работали все эти человеческие муравьи, по кирпичикам складывая его могущество, но без них не бывать ему никогда королем.

Француженка Софи, показавшаяся поначалу такой неприветливой, оказалась его балетмейстером, а парень с серьгой в ухе и женоподобной фигурой – звукорежиссер по имени Серж, как потом выяснилось муж и счастливый отец троих детей.

Она подружилась со всей интернациональной командой. Объясняя номер, люди были к ней очень внимательны. Искупая плохой английский богатой мимикой и жестами, они все вместе смогли донести до нее смысл танца и ее роль в нем.

Она же восхищалась своими партнерами, их деловитостью, практичностью, отточенностью движений, бюргеровской (как она для себя называла) педантичностью, и как потом из всех этих далеких от артистизма качеств, рождалось действительно высокое искусство обольщения.

Единственный, кого она так и не узнала толком, был сам Хофман. Он безоговорочно слушался Софии на сцене, а надо сказать, она была настоящий диктатор и сухарь во всем, что касалось ее профессии, и делал вроде бы, что она говорила, но стоило зазвучать музыке, как все у него выходило так да не так.

По тому, как смотрела на Хофмана балетмейстер во время танца, было понятно, что Софи влюблена в него по уши, а на свой откровенный вопрос наша героиня услышала: «Нравится ли мне Курт? Да я его обожаю! Он настоящий артист!» И в глазах Софии засверкали огоньки.

Наверное, Софии есть, за что его боготворить, размышляла она, чувствуя легкие покалывания зависти.

Вне сцены Арлекин вел себя очень отстраненно. «Маска, а не человек», – замечала она самой себе с досадой, – «ходячий манекен».

Да, он мог улыбаться, что-то говорить, реагировать на происходящее, но то ли его постоянно прямая спина, то ли бесцветность глаз и волос, мешали увидеть в нем живого человека. Словно он жил в коробке, раскрашенной под самого себя – ни тебе живых эмоций, ни игривости, ни даже задумчивости.