Камень богини любви

Какой ужас, верно?

Мы все расхохотались, и она первая – прежде всего потому, что до губернаторского дома оставалось какая-то осьмушка версты[2 - Чуть больше ста метров.], и, понятное дело, путь этот проделывался губернаторшей в санках исключительно заради важности.

– Так или иначе, кому-то из вас придется меня проводить, – задумчиво сказала Эльвира Михайловна. – Кто возложит на себя эту тягостную обязанность?

При этих словах выражение у нее было самое комическое.

Мы расхохотались и все разом шагнули вперед.

– Ну нет, не люблю гулять толпой, – усмехнулась Эльвира Михайловна. – Скажите, Никита Львович, вас не очень затруднит со мной пройтись?

Я просто обомлел и от нежданно свалившегося на меня счастья – она избрала меня! – и слова не мог молвить.

– Кажется, Северный колеблется, – насмешливо сказал Карнович. – Дозвольте мне, Эльвира Михайловна!

А! Так ему тоже дозволено называть ее запросто?!

Ревность ожгла меня, точно кнутом, и заставила сдвинуться наконец с места.

– Нет! Я не колеблюсь! – выкрикнул я, рванувшись вперед.

 – Просто ошеломлен оказанной честью. Позвольте предложить вам руку, ваше величество… то есть ваше превосходительство!

Эльвира Михайловна покраснела и улыбнулась при моей обмолвке, а Карновича отчетливо перекосило.

– Я бы хотела поговорить с вами о следующей постановке, – сказала Эльвира Михайловна. – Есть такая пьеса господина Шпажинского «Чародейка». Она чуть не во всех театрах идет, я читала и наслышана. Что бы нам ее не поставить? Чем мы хуже? А впрочем, пойдемте, – она взяла меня под руку.

 – Прощайте, господа.

Мы пошли. Один раз я оглянулся. Елизавета Петровна с Васильевым тоже удалились, однако Карнович все еще стоял на крыльце театра и смотрел нам вслед.

Больше я не оглядывался, но еще долго – мы шли очень медленно! – чувствовал его взгляд спиной.

– Кажется, – тихо сказала Эльвира Михайловна, – я сослужила вам дурную службу. Карнович весьма злопамятен.

– Да что мне Карнович! – хвастливо усмехнулся я, а потом вдруг, словно голову потеряв, спросил нескромно: – А что, у него есть основания быть злопамятным?

– Не более того, что он себе возомнил, – твердо сказала Эльвира Михайловна, и я почувствовал себя счастливым.

 – Карнович – человек с фантазиями… как, впрочем, и все творческие люди.

Я воспринял это как предостережение, и эйфорический восторг мой несколько спал. Я постарался переменить опасную тему:

– Вы необыкновенно добры к этой бедной девушке.