Пленник богини любви

Напротив, она издала еще один стон и захрипела (очевидно, голос был до того сорван криком, что громче говорить она не могла):

– Не убивайте! О, не убивайте меня, белые сагибы! Я не сделала ничего, клянусь великим Вишну! Я ни в чем не виновата! Не убивайте меня!

– Нужна ты нам! – буркнул Василий. – За что тебя так?

Женщина залилась слезами и протянула руки с кровавыми рубцами на запястьях, а потом, обе-зумев, вздернула изодранное сари, открыв такие же следы на щиколотках:

– Я рабыня… я рабыня в этом доме! – И она простерла трясущуюся руку к стене, окружающей тот самый дом, куда направлялись друзья.

Тут же стало ясно, что она проскочила не сквозь стену, а через маленькую, чуть ли не вровень с землею, калиточку, причем куст жасмина, прикрывавший этот ход, еще хранил на себе клочки ее окровавленного одеяния.

Василий только головой покачал, а Реджинальду изменила его обычная сдержанность.

– Тьфу! Кто бы мог подумать, что мистер Питер… – побагровел он от возмущения.

– Хозяин-сагиб груб, жесток, у него тяжелые кулаки, – пробормотала, шепелявя, избитая женщина, и кровавая слюна потекла по ее подбородку, – но он только бил меня. А мэм-сагиб, молодая мэм-сагиб – она истинная Кали: кровавая, черная, жестокая!

Лицо Реджинальда внезапно обесцветилось.

– Что ты говоришь? – воскликнул он почти грубо. – Какая еще мэм-сагиб? Мисс Барбара? Чепуха! Чепуха!

Женщина обреченно свесила руки и, словно ноги ее больше не держали, опустилась в пыль.

– Мэм-сагиб Барбара… – пробормотала она помертвелыми губами. – Eй не нравилось, что у меня волосы гуще и длиннее, чем у нее, и она хотела вырвать их.

Реджинальд схватился за голову так порывисто, что шляпа слетела. Василий покосился на друга, подумав, что леди Агата, конечно, должна быть очень благодарна сегодняшнему утру. Акции ее, похоже, взлетели нынче на недосягаемую высоту, потому что мисс Барбара в образе кровожадной рабовладелицы не имела права даже на сотую, даже на тысячную долю Реджинальдова сердца.

Василию все происходящее казалось, конечно, отвратительным, однако вовсе не чудовищным. Интересно, что сделалось бы с Реджинальдом, узнай он, что и его любимчик Кузька, и Кузькина мать (родная, а не метафорическая), и отец, и деды с бабками, и жена с малыми детьми, а также еще тысяч десять народу – все они были рабами его лучшего друга Василия Аверинцева? Сиречь, его крепостными душами.