Тайна Зинаиды Серебряковой

Как говорили те же большевики, начинается экспроприация экспроприаторов!

А что касается законов о контрабанде… Джейсон вспомнил свои бредовые страхи: арест, тюрьма, суд. Как изрек великий Пушкин, «ты сам – свой высший суд».

Вот именно: «Ты сам свой высший суд. Всех выше оценить сумеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник? Доволен? Так пускай…» И так далее!

Джейсон доволен, необычайно доволен собой, хотя был вовсе не художником, а всего лишь ценителем искусства. Зато очень лихим ценителем.

А Пушкин – лихой поэт! Джейсон обожал Пушкина. Некрасова, Достоевского и прочих Чеховых терпеть не мог, а вот Пушкина и Тургенева ставил необычайно высоко и читал только в подлиннике – что стихи, что великолепные тургеневские романы.

Тогда он и заподозрить не мог, что его страсть к романам великого русского писателя нанесет ему самую чувствительную сердечную рану в жизни.

* * *

– Мама дорогая! – изумленно сказал Валера и замер, сунув руку под мышку, словно намеревался почесаться – да и забыл об этом.

 – Снится мне, что ли?..

Что характерно, и у Пирога-Петюни глаза сделались такие же вытаращенные, а рот смешно приоткрылся. Струмилин обернулся, чувствуя, как неприятно захолодел затылок: хуже нет, когда кто-то смотрит тебе в спину, а ты не знаешь кто.

Они, все трое, сидели на узенькой лавочке-жердочке за покосившимся деревянным столиком, установленным в оградке Костиной могилки. Струмилин, резко повернувшись, едва не слетел с этой жердочки и встал.

И сразу увидел ее. Она шла, лавируя меж близко смыкавшихся оград, иногда поворачиваясь боком и еле протискиваясь, изгибаясь при этом всем телом. Ветер, солнечный августовский ветер, не утихавший весь день, налетал сильными порывами ей навстречу, так что тонкое серое одеяние обнимало тело. Просторный шелковый жакет вился за спиной, словно черные крылья. И бледно-золотая пряжа волос летела по ветру.

Девушка приостановилась, вскинула руки и раздраженно поймала волосы.

Мгновенным движение закрутила их в жгут и чем-то там закрепила. Все это время она стояла полубоком к Струмилину, и тот смотрел на ее высоко поднявшуюся грудь и ткань, облившую бедра.

«Ого!» – захотелось ему сказать. Ничего больше сказать он бы просто не смог…

Девушка опустила руки, сделала еще шаг – и кажется, только теперь заметила трех мужчин, расположившихся в могильной оградке.