Виновница страстей

] Льва не была наигранной, она не касалась Наташи – она была вызвана Аглаей и принадлежала только ей! Девушка зажмурилась на миг, чтобы скрыть слезинки, и почти мучительно сладко ощутила руку Льва на своей талии, почувствовала, как он сжал ее пальцы, и шелк перчаток словно растаял от того жара, который вдруг вспыхнул в руке Аглаи, распространился по ее телу, заставил неистово заколотиться сердце – а потом передался Льву.

Да-да, Аглая не просто чувствовала, но знала это так же верно, как если бы он сам признался ей сейчас в своем волнении!

Что-то произошло… она не ведала этому названия, но всем существом своим ощущала, как накаляется и дрожит сам воздух между ними.

Глаза Льва были полны изумления, он ловил каждый взгляд Аглаи, а она чувствовала себя несчастной, когда законы вальсовых фигур вынуждали их отвернуться друг от друга, и те мгновения, когда их взоры оказывались разлучены, чудились им бесконечными. Это было чудо, это было, конечно, чудо… Аглае казалось, что она непостижимым образом передала Льву свои многодневные и многонощные мечты о нем, телесное томление по нему, которого она иногда стыдилась даже перед самой собой, не вполне понимая, чего жаждет и какова природа этой жажды. Преклонение перед Львом, восхищение его красотой, его веселой удалью, слухи о которой доходили до нее, желание знать о нем все, вообще все, даже то, что могло причинить ей боль, неистовый интерес к нему, составлявший стержень ее жизни, – чудилось, все это в один миг их первого соприкосновения стало ему понятно, тронуло его и вдохновило, заставило забыть обо всем на свете – так же, как забыла обо всем на свете Аглая, и если для нее сейчас не существовало никого ни в этом зале, ни в мире подлунном, кроме Льва, точно так же и для него существовала только она одна. Это волшебство, это очарование, усиливаемое музыкой вальса, окутывало их почти зримо, струилось за ними по залу, как сияющий шлейф, и друзья-гусары, которых Лев привел на бал, уговорив потанцевать с его невестой, теперь с изумлением взирали на этих двоих, которые буквально только что были друг к другу совершенно равнодушны и даже неприязненны, а сейчас от них исходило нечто эфемерное, но в то же время осязаемое, нечто незримое, но в то же время видимое всем, нечто необъяснимое, однако внушающее восторг и смутную зависть каждому, кого задевало хотя бы вихрем того упоения, в котором кружились они.