Страсти по Магдалине

Раз в году в день летнего солнцестояния в храме устраивались жертвоприношения иного рода. Отбирались несколько молодых девушек для мужчин из соседнего храма. Акт их любви прямо на алтаре Исиды приветствовался старшими жрицами. Помню разгневанное лицо отца, когда я с воодушевлением рассказала ему о предстоящих приготовлениях к празднику. В тот же день он забрал меня из храма… Потом был Рим. Там отец обучался ремеслу у более опытных мастеров. Все шло своим чередом. Денег хватало, жили мы более чем скромно, а плата за картины была высока.

Я росла. Моим увлечением стали пергаменты, древние свитки, латинский и греческий, мудрецы и философы, астрономия и геометрия. Рим – это древняя чаша веков, наполненная до краев познаниями, которые раскрывались человечеству с начала всех времен.

Но когда отцу надоело каждый месяц стричь мне волосы, да и грудь невозможно было скрыть под туникой, меня перестали пускать на философские споры в театр, закрылись двери библиотеки. Я заскучала возле фресок отца. Меня интересовало то, что было доступно лишь мужчинам.

Отец заметил перемену моего настроения и как-то вечером вынудил признаться о заветной мечте. Александрия! Я грезила ею во сне и наяву. Через два месяца работа в Риме была закончена, и мы отправились на корабле в Александрию. И там отец быстро нашел работу, а мне учителя латинского, математики и астрономии. Целыми днями я просиживала в хранилищах библиотеки и под видом помощника учителя помогала переводить древние рукописи и то, что от них осталось после пожара. Никогда я не испытывала большего счастья, чем в те далекие дни.

Когда ты молод, стремишься быстрее жить и не замечаешь, как проносятся годы, как быстро и незаметно стареют возле тебя родные люди. Однажды вечером, сидя на любимой скамье возле нашего жилья, отец задумчиво провожал закат. Последние лучи солнца освещали седую голову, и я вдруг увидела уставшего старца: лицо изменилось, осунулось, заострился нос, появились глубокие морщины. Я увидела его лицо другим, каким раньше не замечала: чужим, незнакомым, но лишь на несколько минут.

Он очнулся от своих грез, а я от своего видения.

Однажды он позвал меня посмотреть завершенную работу. За нее заплатили больше, чем ожидалось, но отец был печален в тот день. Он подвел меня к фреске, к точной копии той, что осталась у нас дома в Магдале. Я помню его слова: «Она первая, она же и последняя». На следующий день мы возвращались домой. Я до сих пор не знаю, почему он так решил.