Окатанский боец

 – Вытащить из ямы! НЕМЕДЛЕННО!

Но солдаты не успели и шагу ступить. А я даже не успела понять, что произошло, как вдруг почувствовала острую боль прострелившую тело. Настолько мощную и настолько сокрушительную боль, что весь воздух со свистом вылетел из лёгких, не оставив и шанса даже на то, чтобы вскрикнуть.

Кто-то схватил меня за горло, вздёрнув с колен, вознёс над собой, как добычу и со свирепым рыком ударил о дно ямы…

Что-то хрустнуло, боль агонией разлилась по телу, руки и ноги потеряли чувствительность, земля и небо поменялись местами, всё кружилось перед глазами в безумном вихре из разноцветных пятен, голоса казались туманными, далёкими, и я почувствовала её – смерть.

Она пришла за мной.

Одно из последнего, что помню, это лицо склонившегося надо мной морта … не того, который плакал над телом погибшей девочки, а того, что был его противником, того, что схватил меня и ударил о землю.

Того, что собирался убить дочь главнокомандующего Окатанских Чёрных кинжалов.

Темнокожий, с проколотой переносицей, глубоким шрамом, что тянулся от виска до челюсти, пересекая лицо наискосок, и с бешеными глазищами, в которых водоворотами закручивалась жажда крови и отмщения. Он обхватил мою голову ручищами, рванул на себя, и я была готова к тому, что должно было произойти в следующее мгновение. Боец собирался скрутить мне шею. Убить своего врага.

Закрыла глаза. Смирилась. Готова была принять смерть в день своего рождения, но… вдруг всё прекратилось.

Меня откинуло в сторону, кубарем прокатив по земле, грязь забилась в рот и в глаза, новая вспышка острой боли спицами пронзила тело и чьи-то руки вдруг подхватили, потащили наверх, а над ухом раздался голос одного из солдат:

– Идиотка! Хоть бы об отце подумала! – Я знала, кто из отряда Чёрных кинжалов спрыгнул в яму, чтобы спасти меня. Дьен. Мой друг детства. Преданный моему отцу служивый.

Дьен что-то кричал, но я не разбирала ни слова.

Разум отключался, тело казалось сплошной пульсирующей язвой, тяжёлые веки закрывались, но я видела… видела светящиеся неоном, аквамаринового цвета глаза морта, что спас меня, вдавив в землю своего сородича.

Он смотрел на меня до тех пор, пока солдаты не надели ему на голову тряпичный мешок, а на руки и ноги кандалы. А я – на него… до тех пор, пока спасительная тьма не избавила меня от боли.