Роковые камни Аркаима

Елизавета перевела взгляд на ребенка и замерла: в свете ночника девочка выглядела абсолютно белой, с синими губами, и она… не дышала.

– Что? – В комнату забежали остальные участники вечеринки.

– Кристина не дышит! – Первым пришел в себя Владимир, он подбежал к кровати и приложил ухо к губам девочки. – Немедленно вызывайте «Скорую помощь»!

Катя все еще кричала. Иван подошел к жене и дал ей пощечину. Катерина дернулась и перестала орать, но руку дочери так и не отпустила, продолжала ее держать. Тогда Ваня силой выдернул ручку Кристины из пальцев матери, сел на кровать и попытался нащупать у ребенка пульс.

В комнате стояла гробовая тишина, когда он поднял глаза на друзей и тихо произнес:

– Мне кажется, она умерла?

Бронзовый век. Аркаим

Любава бежала, пока не запыхалась, по высокому снегу. Уже стемнело, и уходить дальше в безлюдную и обледеневшую степь она не решилась. Размазывая слезы по щекам, она двинулась назад, в хижину. Совершенно продрогшая и испуганная, она вошла в землянку, Цыба сидела к ней спиной, держа руки над огнем, который вырывался из печи.

– Пришла? – спросила ее старуха, не поворачиваясь.

– Да, – испуганно пискнула Любава, в нерешительности застыв у входа в землянку.

– А теперь иди куда хочешь! – зло цыкнула на нее бабка. – Я тебя предупреждала, что мое время пришло, что должна передать тебе свой дар, а ты меня подвела!

– Я… я… – залепетала Любава.

– Боги сказали, что мне придётся еще здесь задержаться, и все из-за тебя! – рявкнула знахарка и повернулась.

Любава вздрогнула и вжалась в холодную стену землянки. У Цыбы бешено, яростно горели глаза, ее и без того некрасивое лицо исказилось в гримасе ненависти.

– Убирайся! – закричала она. – Убирайся и никогда ко мне больше не приходи!

Любава в ужасе попятилась, а затем вылетела в морозную зимнюю ночь и побежала куда глаза глядят. Ноги сами привели ее в конюшню, рядом с лошадьми была построена землянка Богдана. После того, как его жена и ребенок умерли, он жил там один.

– Можно к тебе? – Любава нерешительно вошла внутрь, это была неслыханная, невозможная наглость, которая, узнай в племени, стоила бы ей жизни. Не могла, не имела права незамужняя девушка прийти в жилище к мужчине, тем более ночью, тем более одна. Но Любаве больше некуда было податься, ну не замерзать же в степи, поэтому она стояла, опустив глаза, и молила бога только об одном: чтобы Богдан ее не прогнал прочь.