Стрекозка Горгона. Зимние квартиры

Серб зло сплюнул, брезгливо оглядел свою окровавленную одежду и хрипло произнёс:

– Эти аяны и паши другого не заслуживают!

А конь под ним всё ещё бунтует, он бы скинул незнакомого седока, но здесь, в тесноте, не хватает места для взбрыкиваний.

Лужницкий требует:

– Доложить о потерях!

Алсуфьев оглядел своих: здесь, сжав зубы от боли, держась за товарища, с трудом сидит в седле один солдат – у него перерублена ключица. Таня тряхнула головой, чтоб опомниться от жутких картин, и осторожно протиснулась к раненому.

Из зарослей, из-за валунов справа и слева от дороги слышны голоса взводных: «У меня потерь нет!»; «Все целы!» и голос Лапина сначала: «Без потерь…», затем его почти истошный крик: «Целищев, ты где? …У меня только Целищева нет». Николай отзывается:

– Здесь я, цел!

– А зачем убёг?! – орёт Лапин.

– Мушкет заело, так я палашом решил помахать, – громко отвечает Николай и, оглядываясь на столпившихся возле него, жалуется картинно. – И что за взводный у меня? Ишь, выдумал: убёг.

А чего мне там с заклинившим ружьём делать?

Алсуфьев, улыбнувшись одобрительно Николаю, крикнул:

– Лапин, не оговаривайте Целищева. Он сегодня герой!

Бой шёл минут пятнадцать, значит, и боем-то его звать много чести. Стычка. Пехоте приказано отходить. А драгуны ещё около часа наблюдали за неприятелем. Турки ускакали недалеко, но желания атаковать не выказывали: наверное, ждали, когда русские уйдут, чтобы подобрать убитых.

На горе егеря сооружали нехитрое укрепление из камней, кои смогли выворотить.

Однако Лужницкий заверил, что турки вряд ли предпримут ещё одну атаку, укрепляться ни к чему. Подполковник Петров кивнул удовлетворённо, оглядел солдат и поблагодарил за хорошую стрельбу:

– Ну что, друзья мои, не зря вас командиры мучили, заставляя по полдня по мишеням стрелять? Плохой стрельбой басурман не смогли бы прогнать, так?

– Так точно, – не очень стройно отозвались солдаты.

– Ваше высокоблагородие, а я разве похвалы не заслужил? – не смог утерпеть, напомнил о себе Целищев, он вертелся в седле, оглядываясь на товарищей.

Нет, не то чтобы Николай так уж в похвале нуждался, просто не отличался умением молчать.

Петров, усмехнувшись добродушно, поднял брови, изобразил на лице задумчивость:

– Даже и не знаю… За храбрость и находчивость, за то, что пленного взяли, можно бы и к награде представить. А вот за то, что оружие в бою отказало, выговор объявлять надо.