Стрекозка Горгона. Зимние квартиры

Сейчас месье чуть не каждый вечер торчит в гостиной, осыпает её комплиментами, а при первом знакомстве позволил недопустимые вольности. Шутник Лужницкий подстроил так, что Таня впервые предстала перед французом с распущенными волосами, не в лучшем виде (иль, наоборот, лучшем – самом соблазнительном?), и тот, похоже, принял её за полковую девку.

Лужницкий сдружился с французским инженером, капитаном Бюрно, коего прислали в Праводы руководить строительством укреплений. В один из вечеров, хорошенько выпив, два капитана заспорили, что лучше: турецкие сабли иль драгунские палаши, решились испытать.

В результате месьё крепко поранил ладонь о лезвие хорошо отточенного драгунского палаша. Женщины в тот день сходили в баню, и Таня не заплетала кос, пока волосы не просохли. Лужницкий, притащив поранившегося француза, поднял внизу шум, мол, офицер умирает от потери крови, и она спустилась, как была: в стёганом халате и с ниспадающей до пояса пышной гривой. Усадила на табурет раненого, опустившись перед ним на колени, начала перевязывать. Лужницкий – по-русски! – рассказывал, как месье провёл рукой по лезвию, а, успокаивая приятеля, по-французски твердил одно: что Татьяне можно доверять, у неё, мол, хорошие руки. И даже не прибавлял ни «мадам», ни «госпожа». Занятая раной, она поначалу не обратила внимания на сию бесцеремонность, но когда заканчивала перевязку, француз, у которого боль прошла, свободной рукой вдруг приподнял Танин подбородок, восхищённо причмокивая и приговаривая: «labeautе… quellejoliefille»… (Красотка… Какая хорошенькая!) Это вместо благодарности! Возмутительно! Но она не влепила ему пощёчину: раненый есть раненый. Лишь посмотрела строго и, поскольку в руке держала раскрытые ножницы, сжала ими руку наглеца покрепче и резко отвела в сторону. Тот изумлённо воскликнул: «О-о-о! Noli!» (Недотрога!) – и снова потянулся к её лицу. Подвыпившие мужчины столь непонятливы! Тогда она глянула снизу вверх надменно и пообещала по-французски, что отрежет ему здоровую руку, коль сия рука осмеливается оскорблять даму. Сказала твёрдо, убедительно, и месье от растерянности глазами захлопал. Лишь после этого Лужницкий принялся торопливо втолковывать французу, что перед ним – дворянка, жена офицера, и за подобные поползновения её муж может и на дуэль господина Бюрно вызвать.