Акакий, дачный домовой

Раскрасневшаяся от жара Марьюшка только-только достала хлеб из печи и сейчас раскладывает по глубоким мискам из большого глиняного горшка похлёбку из картофеля с мясом… Совсем молодой Петро тетешкается с маленьким Илюшкой, которому нет и полугода, – тормошит, подбрасывает сына над собой, – тот в ответ заливается радостным смехом…

***

От воспоминаний в груди снова кольнуло, но, на удивление, совсем не так больно, как раньше, и почти сразу отпустило. На душе Акакия потеплело: «Ах, кака колыбельная-то хорошая! Странная, не нашенская, но слова-то, слова! И про домового есть, всё честь по чести!»…

Он задумался.

«Ничего не понимаю. Ну не может быть дома без печи у семейства такой ладной молодухи, как пить дать! Верно, и впрямь я очень долго спал. Надо выяснять в чём соль да дело, иначе никак», – мысленно содрогнувшись, нехотя заключил про себя Акакий.

У него ушло немало времени на то, чтобы перебороть своё внутреннее, природное, корнями пронизывающее его насквозь нежелание покидать жилище, вызвавшее домового к себе.

Наконец, Акакий всё же преодолел путы и с содроганием направился к соседскому дому слева, в сторону которого парой часов ранее удалился его незваный гость Федот.

Глава 5. Соседи

Вход в соседский дом имел обычное для деревенских строений крыльцо. Прямо на крыльце почти перед самой дверью нелепо начиналась лестница на второй этаж, которая загораживала проход и не давала нормально открыть дверь. Вокруг крыльца и под лестницей грудами возвышались всевозможные ящики, коробки и мешки, забитые не поймёшь чем.

Под лестницей-то среди всего этого барахла и сидели новые знакомцы Акакия, Степан с Федотом.

Акакий, который ещё на подходе к дому заметил, что на соседском участке царит бардак, сначала не придал этому значения, но теперь искренне ужаснулся: «Хозяин-то соседский не особо заморачивается с кладовкой для хранения своего хлама. Видать, использует первый попавшийся угол, и вся недолга».

Он внимательно посмотрел на соседа-домового.

Степанко оказался немногим моложе Акакия, но старше совсем юного Федота.

И, в отличие от Федота, по Степану сразу было заметно, что житьё его неважное. Горестно заломленные брови; слезящиеся глаза; опущенные уголки губ будто бы никогда не улыбающегося рта; всклокоченная борода и нечёсаная шевелюра; грязная неопрятная рубаха, повязанная обрывком верёвки; дырявая обувка на босу ногу, – всё в нём буквально-таки кричало о точившем изнутри недуге.

Этот недуг был знаком Акакию.