Свет упавшей звезды

В панике я попыталась вскочить, но кто-то тяжелый навалился на ноги и плечи. Гортанные выкрики на незнакомом языке смешались с собачьим ревом.

Дашка! Это она орет! Что-то случилось!

И только теперь я распахнула глаза.

Квадратная комната, залитая светом. Вдоль стен выстроились полки и что-то, напоминающее низкие комодики с множеством отделений. Узкая дверь нараспашку. Сквозь проем то и дело вбегают и выбегают женщины.

Непонятная вонь немного прояснила голову, и я вспомнила, что произошло.

Дашка! Жива ли? Я снова рванулась, но держали меня крепко.

– Отпусти! – я скосила глаза.

Меня положили прямо на пол, на довольно тонкий матрас, который ничуть не смягчал жесткость пола. И укрыли одеялом. Вот на это одеяло и навалился Туанхо, мешая мне встать. Боль в спине мешала больше, но с ней можно договориться, ведь там, за стеной, плачет моя собака!

Туанхо не понял, или не захотел понять. Я перестала биться и замолчала, стараясь не отводить глаз от его лица.

Получалось плохо – поза мешала. Да еще эта боль… Голова кружилась, я словно падала в какую-то бездонную пропасть, и одновременно лежала на полу в крохотной комнатенке.

Неожиданно хватка ослабла. Сильные руки подхватили меня вместе с одеялом и осторожно усадили. У губ оказалась ложка с какой-то коричневой жидкостью. Я не торопилась пить, и деревянный край больно ткнул в рот. Пришлось глотать.

Горечь заставила передернуться всем телом. Во рту словно горькая смола навязла, язык скрутило в трубочку.

А мне уже подносили новую порцию. Я посмотрела на того, кто заставлял меня пить такую гадость.

Пожилая женщина сидела прямо на полу. Широкая юбка грязно-серого цвета образовала вокруг неё своего рода круг, пересечь границы которого, не наступив на ткань, было невозможно. Такого же темного цвета запашную кофту подхватывал ярко-синий пояс, расшитый белым и голубым.

В тон ему были и украшения в волосах – синие и белые деревянные шпильки. Они удерживали толстую косу, затейливо закрученную вокруг головы.

Черный цвет волос наводил мысль о шиньоне, тем более, что в пышной челке уже блестели седые пряди.

От взгляда женщины веяло таким теплом, что я машинально проглотила лекарство. А моя сиделка, словно не замечая, как меня выкручивает, снова и снова подносила мне его. И только, когда в глиняной чашке осталось меньше половины, оставила меня в покое.

Туанхо уложил меня обратно на матрас.