Птичьи лица

Клёкот падальщиков перемежается бранью побирушек, набат чередуется с плачем вдов, реже – возгласами портовых работяг. С того времени, как порт закрыли, моряков здесь почти не осталось. Мачты кораблей с опущенными парусами возвышаются обглоданными ветром скелетами, покинутыми и будто обиженными на людей.

В те короткие ночные часы, когда мир ненадолго стихает, меня баюкает плеск волн. Иногда море обрушивается громовыми раскатами, лишь под утро уступая соло стрёкоту цикад. И всё же тишина пугает сильнее. Я лежу, вжавшись в стенку моего деревянного гроба, и скребу по древесине найденным ржавым гвоздём, который повсюду таскаю с собой.

Так немного спокойнее.

Вообще здесь красиво. Море, утопающий в море закат, утопающее в закате холмогорье. Никогда не видела красной земли, только на картинах Рериха. Красные, как огонь, горы. Тогда мне казалось, что художник привирает. Теперь я готова поверить даже в пикассовские оквадраченные лица.

Когда поблизости нет людей, я забираюсь на бугорок своей лодки и смотрю на воду, потом долго в небо, кружащих в высоте птиц.

И снова на море. Я как Христофор Крузо. Или как… нет, сегодня не вспомнить.

Воздух до одури чистый, будто просеянный через сито. Я с детства мечтала поселиться на море. Вдыхать невесомую влагу и растворяться в ней каждой клеткой.

Я часто возвращаюсь к дому Шарля.

Он будто якорь, нулевой километр, точка отсчёта моего прибывания в Марселе. Что-то неосознанно удерживает меня рядом. Этот дом будто… неперерезанная пуповина. Для чего-то он нужен мне.

Может быть, для возвращения в настоящее? Или, может, я всё-таки умерла, а этот мир и есть та загробная жаровня, о которой когда-то талдычили священники, и пугающая маска в доме Шарля – бесстрастный провожатый в мир мёртвых. Недаром я видела эту маску на дне венецианского канала, когда чуть не захлебнулась.

Вот только в какие круги ада проваливаются те, кто умирает здесь? И если это место – действительно преисподняя, то как объяснить эту закатную красоту? Ведь кто-то придумывает её для нас.

Или нас для неё.

Не разобрать.

Зато я почти научилась понимать ручьистую речь. Вряд ли смогу объясниться на их языке, но повторить отдельные слова – вполне. Наверное, ручьистый чем-то напоминает старорусский. Или мне хочется так думать.

– Ах, мой милый Августин, Августин, Августин… Всё прошло, всё!

Денег нет, нет людей, всё прошло, Августин!

Ах, мой милый Августин, Августин, Августин… Всё прошло, всё.

Платья нет, трости нет, Августин в грязи лежит.