Птичьи лица

«Налево пойдёшь – коня потеряешь, направо пойдёшь – жизнь потеряешь, прямо пойдёшь – себя потеряешь».

Черты и резы укладываются лепо, уборно. Как влитые.

Работа сделана.

«Годи-и-и-ится», – протягивает про себя Аспарах в укор старому стеклодуву. Слова окисляются едкой интонацией учителя, и это придаёт им вес.

Аспарах подносит грубую ладонь к камню. Кожей чует вибрирующую плоть валуна. Запечатанные в нём молвицы врастают, становясь самим камнем, его речью и сутью. Ни в одну из указанных говорящим камнем сторон Аспарах не пойдёт.

Три стороны есть крюк, абордажная кошка, накрепко вцепившаяся в сырую землю. Есть ещё две стороны – сокрытые. Те, которые и нужны.

Аспарах поднимает взгляд к небу. Солнце ещё не село, но в тускнеющей синеве уже наливаются серебром два лунных глаза. Взгляд небесного пса. Так окрестил Аспарах луны, когда их осталось две. Ртутное серебро в глазах Аспараха сливается со звёздным серебром лун. Путь кочевника лежит аккурат между этих монет.

Вверх столбом поднимается от камня незримая тропа. Она и есть путь. Путь не для смертных.

Аспарах подаётся к мерцающему столбу. Тот проступает чётче, резче. Это из камня растёт могучее Древо. Впивается ветвями в небосвод, пронзает облака.

Точно так, как любое зеркало отражает мир зримый, каждый из камней отражает великий Алатырь с растущим из него Древом. Тропу можно проложить от всякого валуна: и от северного, и от афинского.

Рывок – и Аспарах взмывает над камнем.

Ветряной поток подхватывает воина, устремляет ввысь. Аспарах несётся стремглав, оцарапывая кожу о мерцающий древесный ствол. Развевающиеся волосы, бьющий о бедро клинок, сосущая жажда скорости в животе. Мгновенье – и кочевник уже средь ветвей, разбегающихся развилками путей и времён. Аспарах – птица. Дивная птица между мирами. Его крылья – цвета беззвёздной ночи. Его взор остёр, как самый точный клинок.

Ветви расходятся вокруг паутиной нитей, истончаются, обрываются – иногда слишком рано.

Чем выше уходит Древо, тем прозрачней становятся ветви. Среди листвы проглядывают сотни фасеточных глаз, тлеющих зловещими углями. Аспарах приучился не замечать небесов. Косматые и нелюдимые, они вьют на Древе гнёзда, сооружают из ветвей тропы, снуют по дуплам, отыскивая своё, заупокойное, то, что высушит однажды тело без остатка, испив влагу жизни, дабы поднять её смоляным лифтом к зелёным листам, росткам новых миров.