Солитариус

Со стороны перекрёстка, где утром не работал светофор, неслись наглые сигналы машин. Никакой бабушки там, конечно, уже нет – вместо неё на безропотном куске бетона гордо красуется мятая пивная банка или киснут потерянные кем-то перчатки…

Он всё же щёлкнул ключом и переступил порог. Внутри стояла тихая прохлада, в темноте слабо мерцало окно, и свет уличных фонарей мягкой ладонью гладил обрубленное плечо вечно измождённого, лохматого Сенеки. Дрозд хлопнул по выключателю и несколько минут стоял над умывальником, брызгая на лицо холодной водой.

Хотел прилечь и подумать, но оттоманка у стены оказалась завалена холстами в рулонах и старыми футболками с разводами краски, а под всем этим обнаружились две стопки пожелтевших книг. И в одной книге страница была заложена помятой фотографией.

Ещё одна, такая же, как дома под кроватью. Или даже та самая, просто Дрозд забыл, как притащил её сюда? Молодой Андрей Грунич приветливо улыбнулся ему, будто говоря: всё хорошо, пернатый…

– Не обманывай.

От застывшей улыбки в сердце хрустнуло, словно разломили сухарик. Эх, папа, где же ты сейчас?

Деревянная загогулина, обмотанная проволокой, возвышалась над столом и по-прежнему ждала, когда её превратят в скульптуру.

Она должна была всё исправить.

Она должна была доказать, что отец не обманул и всё в порядке, – и Дрозд принялся за работу.

Глава II. Сон и бред

И-ван-н-н…

Дрозд ненавидел своё имя: совсем короткое, но с гулким эхом в конце, оно напоминало падение камня в высохший колодец.

На один такой колодец он набрёл как-то в детстве, сбежав из летнего лагеря. Было так тихо, как только может быть тихо в лесу; дощатый настил вокруг оголовка обветшал и расползся, сквозь разломы топорщился щебень. Тогда мальчик склонился над чёрным зевом, и его заворожила мысль о том, как беспомощен перед глубиной маленький кусочек, отколовшийся от огромной глыбы, – теперь Дрозд хорошо понимал, что сброшенный в темноту человек упадёт так же верно, как камень.

Когда он ещё не умел говорить – впрочем, из-за упрямства и замкнутости говорить он начал, когда родители уже и не чаяли, – отец смастерил ему керамическую свистульку в виде синей птички с поэтичным названием Monticola solitarius[1 - Синий каменный дрозд. Можно перевести как «одинокий житель гор» (лат.)]. Так и появился Дрозд.