У Черта на куличках

В первом ряду сидят штампованные, как куклы (у них даже имена одинаковые), Светки и списывают друг у друга задания; на большом подоконнике развалились дворовые псы Егор, Мешок и Борозда, все трое дико гогочут, и смех их больше похож на лай, от которого постоянно вздрагивает изможденная утренней физкультурой и дремлющая на стульях Осиповская.

Три ряда парт. Класс, рассчитанный на тридцать человек, раскинулся для семерых. Облупившиеся стены. Суровые взоры косматых путешественников. Портреты – как окна.

У каждой науки – свой храм и святые. Всем нужен Господь. Рита часто молилась своему, пока Он печально глядел на нее из-под купола. Ваня так и понял, что Ритин Бог потому и свят, что у него глаза – сами небеса. Таких глаз он никогда не видел ни у одного человека.

Эрка просачивается в класс, как всегда, нарочито скрытно и, как всегда, слишком приметно. Чтобы он ни делал – это привлекает внимание. Даже его странное имя. Ярмарочное любопытство и холодная судорога страха и омерзения преследуют его, как проклятие.

Совершенно безволосый, он ходит в капюшоне, пряча уродливые руки – не человека, а хладнокровного – в карманы, садится позади всех, никогда не бывает готов к урокам, ничего не пишет на них: для этого нужны пальцы, на которые все таращатся так, словно они отделены от тела и лежат рядом с ним прямо там, на парте.

Эрка чует чужой интерес, безошибочно точно определяя, откуда тот исходит, и смотрит на Ваню в упор. Ваня же почти осязает странную робость под этим взглядом, растягивая губы в смутной гримасе – скорее извиняющейся, нежели улыбающейся, и отворачивается к окну.

Солнце бьется в стекло безумной жар-птицей. Осенний день – близнец весеннего – напирает, может, в последний раз перед долгой зимой, отчаянной силой и жаждой жизни, которые вот-вот будут отняты. Он похож не столько на невиновного, сколько на слишком молодого преступника, склонившего голову над плахой.

– Всем доброго дня, – радостно сообщает вошедшая в класс Таблетка – без нее, конечно, невозможно было и предположить, что день именно таков.

За строгим цоканьем каблуков разносится рев звонка, возвещающего начало урока. Гулкий, болезненный звук долго не унимается, словно заколдованный колокольчик бешено бьется о стенки решетки. В конце концов звон сменяется тишиной, и под мерный учительский бубнеж Ваня засыпает, думая о том, что глаза у Эрки – сами небеса.