Моя золотая медаль. История любви к жизни и к женщине…

Он молчаливо сидел в приемной, забившись в кресло рядом с кабинетом главного врача. Стало быть, этот самый мальчик, о котором говорил фельдшер, доставивший на машине скорой помощи пострадавшего. Тот самый мальчик «маугли», от внешнего вида которого пришли в ужас все санитары, сопровождавшие пациента.

Срочно были вызваны живущие неподалеку анестезиолог, ассистент хирурга и медсестры. Пустынные коридоры вскоре заполнили проснувшиеся от шума любопытствующие пациенты. Операция началась.

Солнце уже давно стояло над темнеющим лесом, заполняя пространство ярким теплом и светом.

Сережа спал в кресле, укрытый нянечками теплым одеялом, убаюканный тикающими часами, висящими над его головой. Он даже не услышал, как щелкнул замок в кабинете главврача, не увидел, как его заполнили работники больницы на очередное утреннее совещание. Не услышал он и тяжелой поступи уставшего молодого хирурга, выходящего из операционной, не увидел его мокрого от пота лица. Через несколько минут мимо приемной, на носилках под окровавленной простыней пронесли труп пациента, который скончался, не приходя в сознание.

Уставший анестезиолог, нервно куривший на ступеньках крыльца, печально сдвинув брови, хмуро делился с работниками морга, молодыми парнями в голубых спецовках:

– В чем душа держалась… Если бы не дикий кабан, все равно не жилец был бы …Но наша Голубиха от нашего доктора камня на камне не оставит… Съест, и не подавится…

Коллеги видели, как главный врач, злобно сверкая глазами, распустив полы белоснежного халата, неслась в свой кабинет, где ее, трепеща, ожидали остальные.

Ракитников уже знал, что через несколько минут он будет сидеть за столом в ординаторской, и писать первую в своей жизни объяснительную. Еще через несколько дней он уедет из города обратно в Москву, держа в руке заявление об увольнении по собственному желанию, раздавленный и сломленный духом. На перроне станции он сухо попрощается со своей возлюбленной, и та, горько плача, все еще будет на что-то надеяться.

6.

У окраины леса, окруженный невысоким забором, стоял двухэтажный домик из красного кирпича. Двор перед ним, старательно вычищенный от осенней листвы, был широкий и просторный. Он был пуст, если не считать нескольких построек и турников, покрашенных синей краской.

У входа в здание топталась дворничиха с метлой, то и дело зевая, вяло разгоняя прожорливых, скандальных воробьев.