Легенда Арагона

Приглашённому из Уэски художнику пришлось несколько дней знакомиться с поэмой, чтобы угодить придирчивым требованиям молодого сеньора, и мастер с облегчением вздохнул, когда перешёл, наконец, к выполнению витражей для его сестры, приветливой, набожной красавицы, которую ничего, кроме деяний Иисуса и Девы Марии, не интересовало.

Витражи украшали и многие другие окна. Благодаря им, весь замок сказочно преобразился. Он уже не выглядел хмурой громадиной, он посветлел и вознёс свои стены к солнцу и яркому небу, переливаясь издалека всеми цветами радуги.

Через витражи свет проникал в помещения, играл на колоннах, сводах и полу красочными бликами, придавая замку нарядный, праздничный вид.

Почти все молодые служанки и мастерицы были влюблены в Рафаэля Эрнесто. Высокий, стройный, по-юношески тонкий в талии, он был, тем не менее, крепок и широкоплеч. Длинные чёрные кудри падали на плечи и спину, смуглое лицо всегда было весело, белозубая улыбка то и дело освещала его, а синие глаза поблёскивали озорными искрами из-под сплошной линии бровей, сросшихся над переносьем.

Но над своими обожательницами, и робкими, и смелыми, Рафаэль Эрнесто только подшучивал.

Озорство стало чертой характера юного графа. Обитатели замка уважали и почитали дона Эрнесто, замирали в восхищении, когда видели донью Алетею Долорес, но больше всех они всё же любили Рафаэля Эрнесто.

Его шутки и проделки пересказывались по нескольку раз.

Говорили, что однажды Рафаэль Эрнесто появился перед воинами с подушками под камзолом, изображая толстяка; вставил себе под брови круглые пластины, на которых были мастерски нарисованы глаза, налитые кровью; и сонным, но зловещим голосом прогнусавил:

– Так, значит, вы рады, что я больше не начальник стражи? Ну, ничего… Придёт мой день, я ещё повеселюсь! Спущу шкуру с каждого второго, а с мерзавца Хорхе – первого!.

Воины покатывались со смеху, безошибочно узнавая Бычьего Глаза, но, завидев Вальдеса, шептали:

– Сеньор! Он сзади!.

Рафаэль Эрнесто быстро снимал с глаз пластины, а потом, как ни в чём не бывало, вытаскивал из-под камзола подушки и, бросая их на скамью, говорил:

– Что это бабушка Хулия не распорядилась положить на все скамьи подушки? Как вообще можно сидеть на таком твёрдом? Был бы зад толще, тогда другое дело… – при этих словах он косился в сторону взбешённого Вальдеса, а воины снова прыскали от смеха и разбегались в разные стороны.