Закованные в броню

Кароль Радзивилл круто обернулся от окна, недоуменно подняв брови, а пан Станислав с видимым наслаждением покрутил пальцами у виска.

В горнице стало тихо.

Прошло некоторое время, прежде чем смысл произнесенной фразы дошел до самого боярина Вереха. В следующую минуту он покачнулся и без сил опустился на лавку.

– Это ваш крест?! – неожиданно резко, почти грубо спросил у Острожского воевода Ставский.

Польский князь отрицательно покачал головой, нимало не удивившись, словно ожидая этого вопроса.

– Где вы видели такой крест?! – словно подброшенный пружиной, вскочил с лавки боярин Верех, в возбуждении не замечая, как пот катится по его холодному лбу, затекая ему за уши.

 – Отвечайте же, ради Христа!

На миг у него мелькнула шальная мысль. У княгини Анны золотисто-каштановые волосы и темные глаза. Маленький Витень был тоже золотоволос. Может ли быть?! Он лихорадочно считал в уме. Двадцать два-двадцать пять, не больше, было бы теперь Витеню, старшему сыну великого князя Витовта. Примерно столько же, сколько молодому польскому князю.

Откуда у него этот крест? За что Витовт убил Нариманта? Может быть за то, что он был каким-то образом замешан в истории с крестоносцами и его детьми?!

Бесстрастный, спокойный голос Острожского несколько остудил пыл боярина:

– Я не помню, Верех. Где-то видел. Сожалею, что так расстроил вас.

Боярин шумно вздохнул и кивнул головой, то ли просто в знак согласия, то ли принимая извинения Острожского. Алые пятна возбуждения постепено сходили с его лица.

Он пригладил разметавшиеся по лбу редкие серебряные пряди, еще раз искоса, пытливо осмотрел молодого князя с ног до головы, а затем сделал вид, что окончательно успокоился, в то время как напряженная работа продолжалась в его мозгу. Больше за весь вечер он не сказал ни слова.

Эпизод с крестом очень скоро был благополучно забыт всеми остальными, молодые люди смеялись, шутили, так как совместными усилиями воевода Ставский, Эльжбета Радзивилл и польский князь окончательно очаровали всю компанию, вызвав под конец улыбку на даже лице впавшего было в черную меланхолию пана Станислава Тенчинского.

Боярин Верех не слышал ни слова из того, о чем они говорили. Он мучительно размышлял о том, что же теперь ему делать. Он не мог легкомысленно отнестись к поручению великого князя, которое тот дал ему перед отъездом в Польшу, и покинуть страну до того, как исполнит его. Но то, что он хотел сообщить Витовту, он не мог доверить простому письму или гонцу.