Лесные суровежники

А я приходить буду, рядышком буду всегда…

По имени, слышь-ка, его назвала. А позади неё Сердыш и Оляпка стоят, хвостами крутят. И не лают вовсе, словно ту женщину знают хорошо. Оляпка скулит даже, будто Елиму знак подаёт и просит заодно. И дитёнок заплакал и закнехтел.

Старик взял ребёнка на руки, а женщина радостно улыбнулась и сказала:

– Настей зовут, – и пропала тотчас же, будто и не было её вовсе.

Оляпка залаяла звонко и давай кружиться, на небо глядючи. Сердыш тут же топчется и тоже вверх пялится, но молчит, словно онемел от удивления.

Тут Елим и проснулся.

– Приснится же такое! – проворчал он и на другой бок поворотился. – Чай, не молодой дитями обзаводиться. Воспитал ужо своих, отнянчился.

А Оляпка всё лает и лает за окном.

– Эка! И взаправду чевой-то стряслось, – удивился старик. И тут ещё рёв какой-то странный услышал, чудной вовсе, будто хрипатое всхлипывание.

Из избушки старик торопко вышел, глянул, а на углу, на комлях, медвежонок висит. За стреху передними лапами уцепился и ревёт, дрожа от страха.

Оляпка на него лает, Сердыш сипит, бухтит потерянным голосом.

Елим опасливо оглянулся. Признал всё же того медвежонка, которого в лесу видел. А вокруг тишина редкостная, деревья в темноте чернеют и не шелохнутся даже.

– Неужто тот медвежонок? Без мамки, что ль, остался? – догадался старик.

Медвежонок не удержался и вниз сорвался. На траву плюхнулся, распластался на пузе и на лапы подняться не может. Ослабел, верно, от голода, да и от испуга обессилил. Пялит мокрые глазёнки и хнычет, уж вовсе как дитя человеческое.

Оляпка с Сердышом все пути перекрыли – куда ему бежать? Да он и сам не пытается. Елим его фуфайкой накрыл – побоялся когтей и зубов острых. А он и не рвётся, сжался в комочек и засопел, запыхтел в своротке.

– То-то. Будешь у меня знать, как в чужой дом лезть, – шутейно пригрозил старик. – А мамаша твоя придёт – ужо задам ей! Узнает у меня, как дитя одного без присмотра оставлять!

В дом медвежонка понёс, и Оляпка с Сердышом вслед запросились.

Ткнулись носами в ноги и не отлипли, пока в избушке не очутились. Сели вокруг найдёныша, пасти раззявили и дивуются, как на чудо.

Елим сходил к бабе Нюре, молока спросил. Потом в молоко хлебца покрошил, каши намешал – чуть оставалось с ужина. Ну и сгоношил нехитрую похлёбку.

– Поди, и исть не станет. Пужнули сильно, – сказал старик и, хмурясь, поставил перед медвежонком миску. – Ешь давай, перекати-поле, не слухался мамку, вот и мыкайся теперь.