Ведьмак. Белый волк и чёрный камень

Сама хозяйка вышла из-за занавески в одной длинной рубашке с распущенной гривой чёрных, как вороново крыло волос, отброшенных за спину. Видан залюбовался её стройной фигурой, вызывающей броской красотой. Утонул в болотной глубине глаз.

«Моя ведьма, мой жар в ночи, мой свет в пути…»

Он не мог похвастать такой показной молодостью. Годы испытаний наложили и на лицо, и на волосы свой след. И возраст скрывать, ему уже было бессмысленно.

– Что хороша? – поймала она его тёмный взгляд.

– Сама знаешь, Ягодка, – отвлечённо ответил мужчина, откладывая пояс на лавку.

– Запомни меня такой, – отчего-то сказала она, отводя взгляд. – А сейчас садись, поешь перед дорогой.

Всё время, пока он наворачивал пшённую кашу с зайчатиной, Ягода сидела напротив, опершись сложенными под подбородком руками на стол, и смотрела на него из-под длинных ресниц, грустно улыбаясь.

– Благодарю, хозяюшка, – поклонился Видан, – за хлеб, за соль, за приют.

Вороной нетерпеливо бил копытом у коновязи.

Оседлать его, было делом нескольких минут. Снова спустился в землянку, подпоясался, приладил к ремню длинный нож и короткий меч. Сверху на плечи накинул чёрную кожаную накидку. Вынес и приторочил к седлу суму.

– Вот, возьми в дорогу, – протянула Ягода увесистый узелок и кожаную суму поменьше. – В этом припасы, что смогла на скорую руку собрать. А здесь снадобья и зелья разные. Сама варила и составляла…

– Ты у меня целительница знатная, – похвалил он. – Но зачем так много-то?

Но она только бросилась ему на шею, прижалась крепко- крепко.

– Что ты? Что ты? – отнял её голову от своей груди, заглянул в глубину зелёных глаз. Только разве поймёшь, если ведьма захочет что-либо скрыть? Отчего-то последний год расставания становились раз от раза больнее. – Не навсегда уезжаю, свидимся ещё!

– Дай-то боги! – выдохнула она, резко отстраняясь и отступая. – Поезжай Виданушка, добрый путь!

Ведьмак вскочил в седло. Не оглядываясь, поскакал длинной рысью, словно полетел.

Индрик, пока под ногами было дикое поле, бежал во всю силу своей звериной стати. И вёрсты стлались саженями, размываясь от скорости. Но стоило показаться вдалеке человечьему жилью, прямо на ходу стал менять очертания, становясь неотличимым от угольно чёрного поблескивавшего ухоженной шерстью коня.

А Видану всё виделись затуманенные тоской такие странные и родные глаза. Они следили за ним, хранили его в пути, всегда были рядом.