Призрак прекрасной дамы

Назимов сжал призрачную возлюбленную так, что хрустнули её лёгкие косточки, вмял в себя. Он уже не владел собой. Руки скользнули вдоль бёдер ночной красавицы. Матвей подхватил шёлковый подол юбки, смял и потянул вверх, попутно ощущая безупречную гладкость девичьей кожи.

Незнакомка коротко хохотнула манящим серебристым хохотком и отстранилась. Матюха разочарованно застонал. Но страстная красавица изогнулась и припала губами к вытатуированной на груди саламандре. И тут – оп-пачки! – разбуженная поцелуем ящерица начала вспухать, наливаться кровью, пульсировать и наконец совсем ожила.

Дёргающим усилием она отлепилась от кожи и поползла вниз, щекотно перебирая мелкими лапками и волоча за собой длинный скользкий хвост. Саламандра обжигала тело жаром открытого пламени. Огонь опалил живот, лобок, пах…

И тут Назимов очнулся. Он рывком приподнялся, сел в постели и нервно пощупал татуировку на груди. Походу, всё было окэ – гладкая кожа с чуть заметной припухлостью. Но впечатления сна были так зачётно живы и ярки, что Матвей на всякий случай пошарил рукой по простыне рядом: никого.

Не было никакой ночной красавицы! Был только душный эротический сон – следствие нерегулярности половой жизни.

Матюха глубоко вздохнул – то ли от облегчения, то ли от сожаления. Раскачанное вальсом и распалённое вожделением сердце медленно снижало обороты. Зато в кончиках пальцев возникло странное ощущение покалывания – точно в кожу разом вонзилась тонна микроскопических иголок. Руки затекли. Матвей потёр ладони, помассировал пальцы – покалывание прошло.

Он прислушался: в квартире было тихо – походу, музыка приснилась. Вместе с пылкой красоткой.

Но в концентрированной напряжённой тишине Назимову почудился подвох чьего-то присутствия. Как будто кто-то специально притаился и изо всех сил сдерживал дыхание, чтобы не выдать себя. Мистика! Сколько ещё до утра? Матвей бросил рассеянный взгляд на тумбочку, где лежал смартфон.

И вдруг в жидком свете уличного фонаря, что пробивался сквозь неплотно прикрытые шторы, Матвей увидел… Оп-пачки! На стуле, куда накануне вечером он скинул шмотьё, сидела… женщина.

Нет, не та неземная фея, которую он сжимал в объятиях. Там восседала старуха в чепце с оборочками, в длинной, до пят, белой рубашке, поверх которой было наброшено нечто просторное, кружевное, с ленточками и бантиками. Походу, это галантерейное излишество называлось «пеньюар».

Старуха держалась прямо, будто вместо позвоночника в спине у неё торчал осиновый кол.