Пандемия любви

Мне такое будет, такое, ты даже представить себе не можешь… Ну не сердись, пожалуйста… Ты не слушай меня, я же всё понимаю… Просто мне страшно очень, вот дурь и сморозил… А ты что, её совсем, с концами расколошматила?

– Ещё с какими…

– А как же ты теперь без машины-то будешь?

Знаешь что, ты пока совсем-то не отчаивайся, я с ребятами поговорю, посмотрим, может, и придумаем что-нибудь, а?

Злость моя малость поостыла, но я всё ещё слегка дулась на Веньку, поэтому молча пожала плечами. Он немного потоптался у двери, потом смущённо сказал:

– Слышишь, неплохо бы мне санузел твой обследовать…

Нет, что ни говори, Венька – милый ребёнок, и я не могу на него долго обижаться!

– Дерзай, – подбодрила его я, тактично удаляясь в комнату.

 – Только дверью не хлопай. А то там на полке ведро с кистями. Чуть что – оно сразу в унитаз летит. Но может и на голову.

– Да помню я, – донеслось из туалета, и вслед за этим оттуда послышался страшный грохот.

– День – просто кошмар какой-то, – не вскоре появившись пред мои светлы очи, пожаловался Веник, красноречиво потирая макушку.

На правах гостя он разместился в нашем единственном кресле, и, скинув кроссовки, вытянул свои километровые ноги. Одна из них была в носке с дыркой на пятке, другая – на мыске.

– Я вот сейчас подумал – лучше бы мне вместе с этим вонючим «мерсом» гигнуться. По крайней мере, хоть с папашей бы объясняться не пришлось. Лежал бы себе в лакированном гробу – молодой, в красивом костюме, ко всему безучастный. Вокруг – лилии, Бах.

Папа, чёрный от горя, рыдает. Худой такой, осунувшийся… всего-то килограммов сто тридцать в нём и осталось. Нет, ну чего ты улыбаешься, я серьёзно.

– Да чушь вы порете, мой юный друг. Какой бы там рассякой ни был папа, а всё же ты – его родимая кровиночка. Поорёт, поразоряется, может, в ухо разок даст – и простит. Что он, в самом деле, Иван Грозный, что ли?

– Ты его не знаешь, – со вздохом сказал Веник, шевеля пальцем, одиноко торчащим из носка. – Он потом при каждом удобном случае мне это поминать будет.

Да и вообще я для него – конченый. Он вот – мужик, молодец, был каким-то там задрипанным инженеришкой, а теперь – босс, триста человек в подчинении, из загранок не вылезает, денег немерено. А я кто? Нахлебник, стихоплёт – позор семьи, одним словом. Нет, ничего хорошего меня не ждёт. Пахан если заведётся, так это минимум на полгода.

Веник, будучи единственным сыном очень состоятельных родителей, страдал весьма распространённым в наши дни комплексом.