Тот, кто срывает цветы

Это я прочитал в книге, которую забрал у матери из больницы. Сборник лекций Уайльда – ее любимый, подаренный когда-то давно кем-то из близких друзей – она больше не хотела ни читать, ни видеть. Вместе с ним я забрал книги по искусству и наш старый семейный альбом. Мама больше никого в нем не узнавала. На почве сахарного диабета у нее развилась деменция. Все свободное время мы с отцом проводили около ее постели, но с каждым днем маме становилось все хуже. Отец старался держаться, но за три года он постарел лет на десять – на его лбу пролегли морщины, а глаза утратили бывалый блеск.

Я врал сам себе, что вскоре все наладится, образуется – мама поправится, а отец перестанет быть таким угрюмым и молчаливым. Я врал себе по привычке, потому что всегда прибегал ко лжи, чтобы не видеть очевидных вещей.

После больницы я все утро слонялся по душному Регенсбургу, пока, в конце концов, не рухнул на скамейку под раскидистым ясенем в парке. Я долго смотрел в одну точку, вспоминая обреченность материнского лица и слова ее лечащего врача – прогнозы не были утешительными.

У нас было так мало времени, а я совершенно не представлял, что с ним делать – оно исчезало на моих глазах, выветривалось, увядало, как последние цветы лета. Ухватиться бы за них, спрятать у сердца, но никак. Все в этом мире смертно – и человеческое тело не исключение. От слабых материнских улыбок мое сердце рвалось на части, и я мог думать лишь об одном – только бы оказаться рядом с нею в момент, когда все случится.

Я прогулял школу, но меня это совсем не волновало. Последнее время я часто пренебрегал ею, не слишком сильно тревожась о последствиях. Я учился в выпускном классе, мне нужно было думать о своем будущем, но я не мог этого сделать, когда мое настоящее трещало по швам. Я казался самому себе чужим человеком, кем-то, кто совершенно не знает, что делать со своей жизнью. В начале года у меня были какие-то планы, задумки. Я хотел хорошенько приналечь на нужные для поступления на юридический факультет предметы, но к середине мая эта затея перестала казаться мне такой уж привлекательной.

К семнадцати годам у меня выработалась скверная привычка – прятаться за свою тревожность. Я привык, что всегда могу уйти в тень, отказаться от встречи, сославшись на то, что плохо себя чувствую. Я прибегал к этому так часто, что очень скоро у меня не осталось друзей, кроме Бастиана.