Летняя королева

Капелланы ежедневно молились с ней вместе, приходил даже Бернард Клервоский, чтобы дать совет и выразить соболезнования. Чувствуя антипатию к этому человеку, но зная, насколько он влиятелен, она старалась ему не противоречить, но в их отношениях ничего не изменилось, и старый священник по-прежнему смотрел на нее как на взбалмошную и пустую девчонку, которая нуждается в строгих наставлениях.

Покончив с олениной, Бланшетта зевнула и растянулась перед очагом, чтобы поспать. Петронилле не хотелось шить, и в редком порыве самоотверженности она предложила помассировать ступни сестре.

Алиенора закрыла глаза и расслабилась, когда Петронилла сняла с нее мягкие замшевые туфли и начала поглаживать ей ноги нежно, но твердо. Алиенора наслаждалась мирными минутами, какие выпадали ей редко. Обычно все ее время было занято Людовиком, выполнением его постоянных требований; из-за этого между сестрами возникло отчуждение.

Петронилла вздохнула.

– Вот бы так всегда, – сказала она. – И жить в Пуатье.

– О да, – пробормотала Алиенора, не открывая глаз.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь туда вернемся?

– Конечно. – Мечты и приятные ощущения Алиеноры рассеялись, хотя глаза она пока не открывала. – В этот раз мы не смогли поехать, потому что дело было срочное, а я ждала ребенка. – Она с усилием прогнала мрачные мысли. – Но мы скоро туда отправимся, обещаю. Остановимся в Пуатье и Бордо и поохотимся в Тальмоне.

Глаза Петрониллы сверкнули.

– Искупаемся в море и будем собирать ракушки!

– Я сделаю из них ожерелье и повешу тебе на шею! – Алиенора рассмеялась, представив взгляд Аделаиды, увидевшей, как они с Петрониллой плещутся на мелководье, подоткнув юбки, будто простые рыбачки.

При мысли о замке на мысе в Тальмоне, о золотом пляже и блеске моря, освещенного солнцем, к горлу подступил комок. В Тальмоне она прохаживалась рука об руку с Жоффруа де Ранконом на придворном пикнике и гуляла босиком у кромки воды.

У ее отца были в Тальмоне охотничьи угодья, где он держал драгоценных белых кречетов, мужественный символ герцогов Аквитании и самых свирепых хищных птиц в христианских землях.

Она помнила, как стояла в мягкой тьме зверинца и на ее запястье сидел один из них, вцепившись кривыми когтями в кожаную перчатку – глаза той птицы сияли, как обсидианы. А потом она вынесла птицу на открытое пространство и подбросила ввысь под звон серебряных колокольчиков и мелькание острых белых крыльев. Это был восхитительный момент власти.