Четверо

– Воровал?

– Воровал. Посадили, вот дачка и запустовала. Вы же знаете, как сейчас. Разбираются быстро. Слушайте… – Он пристально вгляделся в петлицы Введенского. – А зачем вас сюда-то из Ленинграда направили?

Введенский пожал плечами:

– Кадры нужны. Как видите, пригодился.

Они стояли у ворот перед короткой каменной тропинкой к крыльцу. Введенский поднял голову вверх, прищурился от жаркого злого солнца и почувствовал, как едкий пот со лба затекает в глаза. Вытер лицо, осмотрелся по сторонам – чуть поодаль, возле небольшого деревянного домика с правой стороны сидел на крыльце, опираясь подбородком на палку, маленький, совершенно лысый старичок с сухим сморщенным лицом.

Он смотрел в их сторону.

– А это, – Введенский кивнул на старичка, – тот самый дедушка, о котором говорил Охримчук?

– Да, да, – сказал Колесов. – Он тут уже лет пятнадцать живёт, почти глухой, безобидный. Он странный очень. Вроде русский, приехал то ли с Брянщины, то ли из-под Калуги, а зовут его Исмаил. Ислам, говорят, принял.

Делает намаз, всё как полагается. При этом ест свинину и не носит тюбетейку. Почти ни с кем не общается, с ним заговоришь – а он улыбается, и улыбка у него такая беззубая, не поймёшь – поздороваться с тобой хочет или проклинает тебя. Вы с ним потом поговорите, конечно, хотя вряд ли это что-то даст.

Старик продолжал смотреть в их сторону, опираясь подбородком на свою палку, а затем вдруг приподнял голову и приветливо помахал им рукой, приоткрыв в улыбке беззубый рот.

Введенский посмотрел на старика, сунул руку в нагрудный карман гимнастёрки, нашарил смятую пачку папирос.

– Давайте постоим, покурим и зайдём уже в дом, – сказал он Колесову. – Курите?

– Спасибо. – Колесов взял папиросу, чиркнул спичкой и закурил.

Введенский тоже закурил.

Он снова посмотрел на деда – тот продолжал улыбаться и махать рукой. Он махал ровно, медленно и размеренно, будто это не ладонь, а маятник; его и без того сморщенное лицо ещё сильнее изрылось линиями морщин в этой странной улыбке.

Полоумный дед, подумал Введенский и снова почувствовал, как пот заливает глаза, и в висках вдруг зашумело, точно от ветра – но ветра не было, деревья вокруг стояли неподвижно, и Введенский понял, что там, дальше, за этим обрывом – море. Наверное, это шумит море, подумал он. Огромное, чистое, красивое море, раз-лившееся ослепительной синевой на весь горизонт, и если он пройдёт этот дом и выйдет на террасу, то увидит его во всём великолепии.