Княгиня Ольга. Две зари

На море-окияне, на острове Буяне,

Лежит бел-горюч камень,

На том белом камне стоит серебряный стул,

На серебряном стуле сидит Заря-Зареница, красная девица,

Подпоясана золотым поясом,

Подперта золотым посохом…

Медвяна не то говорила, не то напевала, убаюкивая саму себя. Это хорошо получалось у нее с детства: она сама первой засыпала, когда качала зыбку с кем-то из меньших братьев. И немедленно начала видеть то, о чем пела: тьма вокруг налилась золотом и багрянцем летней зари, и там, где только что стоял липовый идол Макоши, потемневший от долгих лет, сухой и молчаливый, уже виделась ей живая юная дева со светлой косой, с голубыми очами, блестящими и яркими, как кусочки неба.

У этой девы было лицо Обещаны – Зари укромовского рода.

Она прядет золотую нить,

Берет золотую иглу,

Зовет-призывает к себе сестер своих,

Зарю Утреннюю и Зарю Вечернюю.

Ой вы сестры мои, Заря Утренняя и Заря Вечерняя!

Вы берите золотую иглу,

Вдевайте золотую нить,

Зашивайте раны кровавые

Унерада, Ву-е-хвас-това сына…

Медвяна очень старалась не сбиться, произнося непривычное имя русина.

А пальцы ее ловко и привычно тянули белую тонкую нить, нить скользила на веретено, пляшущее с глиняным прясленем на нижнем конце, и правая ее рука уходила все дальше от столбушки, по мере того как растягивалась нить.

Они зашивают, приказывают:

Черная птица, болезнь-трясовица,

С железными когтями, с черными крылами,

С тоской тоскучей, с болью болючей, с бедой бедучей —

Отцепись от Унерада, Вуехвастова сына!

Ты, железо, поди прочь, отстань,

А ты, кровь-руда, течь перестань!

Она шьет-расшивает,

Кровавые раны зашивает.

Тянет нить от восхода до захода,

Та нитка обрывается, кровь-руда унимается…

Такие заговоры, как колыбельные песни, можно было тянуть сколь угодно долго, повторяя с небольшими изменениями одни и те же слова, обращаясь к божествам с новыми восхвалениями с теми же самыми просьбами. Медвяна считалась даже среди старших баб великой искусницей по этой части, но не знала за собой заслуги: заговорные слова сами цеплялись одно за другое, как волоконца шерсти, она лишь выпевала голосом то, что видела перед собой.

Но вот Медвяна замолчала, будто очнулась, и посмотрела на веретено. Если начинаешь прясть, перестать трудно: нитка сама тянет за собой, и страшно оторвать ее, будто с этим оборвешь саму судьбу. Но она напряла достаточно, и ей еще немало работы предстоит.