Из тьмы

Ему впервые было всё равно, кто и что его окружает. Плохо видящий из-за раздувшегося под бровью синяка, он взглянул на кровоточащие ладони, испачканные в пыли асфальта. Директор пощёлкал пальцами перед лицом мальчика, тот почти не реагировал. «Бедняга. Отпустим?» – директор повернулся к полицейскому, и тот лениво развёл руками. «Яна» выставили за дверь, бросив вдогонку: «Спустись в медпункт, что ли. Синяк-то болеть будет!» У Тёмы не получилось огрызнуться в ответ, он побрёл прямиком к выходу. Охранник не стал останавливать и расспрашивать юношу – молча пропустил на крыльцо.

Тёма спустился по лестнице, потом задумчиво обернулся. Охранник почесал голову и сочувствующе кивнул мальчику:

– Ну ты, сынок, даёшь. Сознался бы мне, кто – давно б я этих идиотов проучил! Опять Левашёв доставал? Или Реденков?

Тёма вяло улыбнулся, махнул рукой – Ян сделал бы так же – и побрёл домой. Ему не было себя жаль: мысли его крутились вокруг младшего брата. Яну и дома доставалось, и в школе, и по дороге из дома в школу.

Никакого покоя. Но гордость не позволяла Тёме попытаться изменить ситуацию. Он знал, что придёт домой и надаёт младшему оплеух. А как ещё? Ян сдачи не давал. Потому и выглядел паршиво. Из близнецов Кравченко все девушки отдавали безусловное предпочтение старшему, Тёме, насмехаясь над его хиловатой копией, будто Ян был неизбежным побочным эффектом появления красавца-Артемия на свет. Младший брат выглядел жалким и незащищённым букварём, не расставался с толстыми линзами очков и длинной сальной чёлкой. Он копошился в книгах и учебниках, как крот в земле, и, так как с детства страдал астмой, ни одного слова не мог произнести без приступа несвоевременного влажного кашля, а если и подавлял эти приступы, то тут же начинал заикаться от волнения. Ходили также слухи, что мальчик влюблён в аутистку, «неудивительно, в кого же ещё, ведь только аутистки дадут этому рыжему слизню себя трахнуть», и Тёма, бывало, смеялся над младшеньким вместе с одноклассниками, потому что для такого человека, как Тёма, удачные шутки были важнее и интереснее семейных уз. Только Джоанна Клеменс видела в Яне сильного и доброго юношу, достоинства которого откроются остальным позже Тёминых, когда Ян повзрослеет. Лучшей чертой Яна была страстность, необыкновенная, безумная, почти животная, о которой было известно одной Джоанне. Другим людям он казался нелюдимым, молчаливым и робким. Как раз этой практической страстности и недоставало Тёме, умевшему болтать, да неспособному делать.