Лето в Калинке

Люся была на удивление немногословна, явно скучала и разговаривала как-то… Не то что холодно. Нет, вряд ли, убеждал он себя в который раз. Точно – нет. Просто по интонации её было понятно, что какая-то ниточка, которая до вчерашнего дня невидимо тянулась от его к её сердцу, ослабла, и на ней появились задоринки.

А серьёзные ли? Он вскочил, рассердившись: сидит тут и ноет, как трехлетка, вместо того, чтобы пойти и наконец узнать, в чём проблема.

Дорога до Калинки показалась короче, чем обычно. Под горку и к красавице оно как-то само получается.

У домика, где жила Люся с двумя подругами, никого не было, хотя обычно в этот вечерний час хозяева-старики сидели на желтоватой облупленной лавочке, лузгая подсолнушки и обмениваясь замечаниями о «понаехавшей» молодежи и о том, что вот нынче старину не чтят, а в их-то годы…

Подруги, Катя и Марианна, с раскопа сразу ушли на Пясть купаться и велели передать, что будут ждать остальную компанию там.

Путь был свободен, и Володя вбежал, радостный, в дом и с порога крикнул:

– Аюшки, заюшки! Кто не спрятался, я не виноват! Люськин, а Люськин, я тебе решил…

Он не успел договорить.

Откуда-то справа, из боковушки, слышались горькие, какие-то животные полустоны-полувсхлипы.

Он застыл, мучительно пытаясь сообразить, что делать. Женских слёз Володя боялся с детства, как огня, и всех плаксивых дев насмешливо звал «ивами». Вот только… когда плачет дорогой тебе человек, от него не отвернёшься и не сбежишь.

– Люсь. – Он неловко втиснулся в приоткрытую дверь, взгляд упал на знакомую узкую спину, худенькие бёдра и копну светлых кудряшек, блестевших в вечернем свете.

 – Зайкин. Больно тебе? Что тебе принести? Хочешь, за мороженым сбегаю…

Люся рыдала свирепо, кусая себе руку. Он инстинктивно подошёл, наклонился над кроватью, взял прядь волос и приподнял. Родной запах, самый лучший на свете для мужчины запах.

Потом Володя провёл пальцем по изящной спине, по выступавшему позвоночнику, сказал несмело:

– Опять не ела ведь. Сколько говорить, питайся нормально.

Скоро буду на шею тебя наматывать, как шарф.

Попытался приобнять, убаюкать, оберечь, чтобы никто, никогда… Чтобы пальцем даже…

И вдруг она вскинулась, села на кровати, оттолкнула его прочь – почти ударила – и заорала. Так, что оглушённый Володя отшатнулся – показалось, вместо родного лица на него оскалилась перекошенная маска старухи-лицедейки:

– Пошёл вон! Клоун! Видеть тебя не могу, пошёл!

Он стоял и смотрел, моргая, а она кричала.