Сага о розах. Книга третья

– Да, это факт. А ещё факт, что, к моему прискорбию, на этой встрече он присутствовать будет тоже, – недовольно поморщился Самюэль ван Донатан, прежде чем испытывающе посмотрел на племянника и сказал. – До меня донесли, что он начал переписываться с тобой. Это действительно так?

– Верно. Его растревоженная душа нуждается в спокойствии и у меня получается вносить подобие мира в неё.

– Очень хорошо, что он доверился тебе, Эрт. Думаю, ты сможешь проявить себя, утихомирив этого упрямца, – после одобрительной интонации голос Великого Инквизитора вновь приобрёл жёсткие властные нотки.

 – Подбери слова, что заставят его замолчать. Пусть он согласится на церемонию, а ещё лучше даже покорно встанет по правое плечо от Святого Отца, как и положено истинному воину веры. Его молчание сейчас важнее всего на свете! Оно успокоит тех бунтарей, что в безумии своём готовы идти покорять острова драконов.

Эрту оставалось только задумчиво поджать губы. Он понимал, что дядя прав – такая война никому не нужна. Собственно, к этому мнению по своему личному разумению и инициативе Эрт уже мягко склонял милорда Гилберта.

Встретив маркиза Виссерийского глубокой ночью в дворцовом комплексе, такого растерянного и с безумным взглядом, он не мог поступить иначе нежели сесть за конторку и начать писать письмо. Слишком яркой оказалась разница между тем мужчиной, что прибыл к нему в Альтград, и сим, словно одержимым неким демоном. Он чувствовал, что Ортольд Гилберт нуждается в опоре и поддержке и решил протянуть свою руку дружбы.

Желая вырвать из пучины гнева и бездны страданий скользнувшую в них душу, он исподволь напоминал поддавшемуся порочным страстям храмовнику об ответственности каждого человека перед будущими поколениями. И, вроде бы, постепенно у него получалось пробуждать в противовес горячности рациональное зерно. Оно ещё было слабым, но уже лёгкой прохладой пронеслось по обжигающе горячей пустыне глубокого отчаяния, заставляющей любого человека, не только милорда Гилберта, сперва делать, а только затем думать.

Однако не стал бы услышан Эрт, если бы не одно обстоятельство. Всё, что он хотел донести, он доносил, прекрасно понимая страдания несчастного мужчины. Тот, кто любил и терял любовь, не мог не испытывать сострадание к чужому горю, так как оно поднимало из глубин памяти боль своего собственного. Из-за этого Эрт всей своей душой поддерживал стремление Ортольда Гилберта воссоединиться с бесчестно отнятой у него сразу после бракосочетания женщиной.