Бронзовый мальчик

И не решился почему-то. Словно почуял границу, за которую при непрочном знакомстве заходить не стоит, хотя Салазкин и был вроде бы бесхитростно откровенен. Кинтель сказал о другом:

– А бывает наоборот: в детстве никакого голоса, а потом вдруг бас, как у Шаляпина…

– Кстати, папа обожает Шаляпина! У него старинные пластинки есть. И книга – шаляпинские мемуары…

Так вот, болтая, прошли они по улице Мичурина, по Камышловскому переулку, вышли на улицу Достоевского. Кинтель не подал виду, что заметил, как в Камышловском переулке напрягся и стрельнул глазами Салазкин, ожидая встретить недавних врагов.

Никого не встретили. Миновали дом Кинтеля, но Кинтель промолчал об этом. Уже когда желтые утесы «Гнезда» на-двинулись вплотную, Салазкин спохватился:

– Ой, а ты где живешь?

– Прошли уже.

– Ой… а почему ты… Меня, что ли, провожаешь, да?

– Ну… шагаем и шагаем. Заговорились.

– А то я подумал: может быть, ты решил, что я боюсь один идти… – Салазкин бросил зеленый взгляд.

– Ничего я не решил… Да и не тронет никто тебя теперь, я ведь предупредил.

Они нормальные ребята, только иногда находит на них такое… «Классовая вражда» какая-то…

– Я понимаю, – покладисто сказал Салазкин.

– А еще мне охота было посмотреть, где ты живешь, – выкрутился Кинтель.

Салазкин обрадовался:

– Да? В таком случае идем до конца! Ко мне домой!

– Да ну, зачем это?.. – Кинтель вспомнил Денисовых – маму и папу.

– Пойдем, пойдем!.. Я понимаю, ты стесняешься. Напрасно, потому что дома никого нет.

Кроме Ричарда… Мама приходит позже, папа со студентами на картошке…

Они вошли в крайний подъезд шестнадцатиэтажной громады. Поехали в лифте. Кинтель – с удовольствием: не часто случалось такое. Специально кататься на здешних лифтах он с «достоевскими» ребятами не ходил. Чудилось в этом что-то унизительное: быть чужим, ждать, что закричат и прогонят…

Салазкин уже в кабине деловито вытянул из-под галстука ключ на шнурке. В коридоре на девятом этаже, когда Салазкин подступил к двери, бухающим эхом отдался собачий голос.

Дверь открылась, сунулся из нее большущий, с жесткой бараньей шерстью пес. Но Салазкин запихал его обратно.

– Даня, входи… Ричард, это Даня, свой! Ты должен его уважать.

Пес помахал хвостом-обрубком в знак того, что согласен уважать Даню. Доброжелательно обнюхал его брюки. И Кинтель бесстрашно потрепал Ричарда по за-гривку.

Салазкин сказал:

– Дома он со всеми добродушный. А вот на улице постороннего не подпустит.