Ведьма Аглая

Мы с им, – добавил он, ударив себя в грудь, – прямые потомки князя Гвидона, а князь Гви-дон, всем ведомо, законный сын царя Салтана и одной из трех сестриц, первая из которых была повариха, вторая – ткачиха…

– А третья? – не надеясь услышать ответ, спросила ведьма Аглая.

– А третья… – засмущался боярин. – Ну, она это… была мастерицей по дру-гой, по женской части.

Воспользовавшись заминкой, боярин Митяй Романович – тот, который предлагал отдать царский венец князю Борису – вскочил с лавки. Взмахнул по-сохом и принялся во весь голос орать о том, что бедное царство Салтана за свою многолетнюю историю столько натерпелось от всякого рода самозванцев, что еще одного – князя Платона, оно не выдержит.

Это речь вызвала настоящий взрыв возмущения боярина Ильи Васильевича.

Никого не слушая, он закричал о том, что Платон никакой не самозванец, а природный князь, в отличие, кстати, от того же Бориски, чья бабка, как извест-но, еще каких-то полвека назад самолично пасла свиней и ни о каком другом венце, окромя брачного, страхолюдина, мечтать не смела.

– Потому как, хоть и была она знатного роду, но, в отличие от своего непу-тевого внука, шесток свой знала!

Боярин Митяй Романович в ответ на это нарочито громко расхохотался, как бы давая понять, что не верит ни единому сказанному слову. Ткнул пальцем в князя Платона и обозвал его малахольным.

Все ахнули, а боярин Илья Васильевич, тихо вскрикнув, схватился за сердце.

– Зато князь Бориска, – жалобно сказал он, отстраняя от себя доброхотов, – сказывают, вовсе скудоумный! И что место ему не на троне Салтана, а на па-перти, рядом с такими же, как он, юродивыми.

– Он не скудоумный, – миролюбиво возразил Митяй Романович, – и не юродивый, а горячешный. Бог даст, поправится.

– А коли не даст?

– А коли не поправится, так и не беда, – безмятежно ответил боярин. – Пу-щай себе хворает на здоровье. Покуда я жив, будет кому страх на вас наводить.

При этих словах боярин Митяй Романович, выпятив грудь, важно осмотрел присутствующих.

Поняв, еще немного и сторонники Ильи Васильевича вцепятся Митяю Рома-новичу в бороду, думный дьяк, до того скромно стоявший в сторонке, сперва деликатно кашлянул, потом тихо воззвал:

– Бояре! Будет-то вам собачиться! Дозвольте слово молвить.

Бояре переглянулись. Покряхтели, попеняли дьяку на его неслыханную дер-зость, и потихоньку расселись по местам.

Милостиво разрешили:

– Сказывай, что хотел.