Прими Мой Облик

Бедные или богатые – все отвечают перед законом, перед неидеальной системой, которая не на редкость способна допускать мельчайшие ошибки, ведущие к немыслимым последствиям.

Наверное, такова его судьба. Пусть он и ненавидел это слово, считая, что каждый сам управляет своей жизнью.

Может, такова его карма? В подобное он попросту не верил, не находя слову смысла.

Сидя за решеткой он убедился в своей неправоте. Мы управляем не всеми аспектами жизни.

Осталось гадать, какой вердикт вынесет Эндра Хэмптон.

Гнусные мысли вели к двум предложениям, которые разрушат его надежду на справедливость навсегда: «Я советую подписать Вам чистосердечное. Иного пути нет».

Не имея юридического образования, он знал одно важное правило: обязательно должно быть доверие между адвокатом и клиентом.

Если его не возникнет? Если Эндра ему не поверит и будет считать виновным?

И даже если его дело просмотрят десятки адвокатов, сможет ли хоть один поверить в невиновность Роберта при существовании той треклятой записи с камер?

Вспоминая «неоспоримое доказательство», парень сам начинал сомневаться.

От одной мысли, что ему придётся доказывать свою правоту адвокату, затылок сводило болью.

Как говорить о том, в чем сам не уверен?

Глупо. До ужаса глупо не верить в свою невиновность. Глупо и безответственно.

Он чувствовал себя взаперти, без сил и пространства. Без возможности уйти, заснуть, думать о чем-либо другом.

Клетка ощущалась не на теле, а на душе. Прутья из ледяного железа непереносимо сдавливали, не давая кричать и плакать.

И хуже терзающих мыслей лишь воображение, которое не прекращало воспроизводить, подобно назойливой пластинке, минуты на рельсах.

– Я не убивал её. Я не способен на убийство.

Как жаль, что порой люди способны на многое.

Никто не может сплошь управлять своей жизнью, но некоторые считают, у них есть возможность устраивать самосуд над другими. Человечество может стремиться к идеальности, но жестокость, маразм не остановить.

Вся его жизнь перевернулась в один миг, кризис на работе был забыт, а «семнадцать» стало обычной цифрой.

На собственную просьбу «мыслить трезво», он был готов засмеяться, умоляя лишь о возможности напиться вдрызг.

Он и впрямь истерически засмеялся, заметив, как тихо вокруг.

Лишь его хохот ударял по стенам глухим эхом, что напомнило о клетке.

Его брови повалились на глаза, уголки губ опустились. Вновь наступила какая-то напряженная тишина.