Песнь Давида

Если бы я не смотрел на нее в этот момент, то и не заметил бы, но я сразу же понял, что Амелия уже пережила дорогого ей человека.

– Твои родители тоже бессмертные? – весело поинтересовался я, гадая, пресечет ли она эти шутки.

– Нет. Отец ушел из нашей жизни. Я уже много лет с ним не общалась. Мама давно умерла. – Она пожала плечами, и все веселье улетучилось от этой жестокой реальности.

– Мне жаль, милая.

Я часто использовал это ласковое обращение и называл так бесчисленное количество женщин, но щеки Амелии залились краской, и она робко опустила голову.

Вероятно, ее редко называли «милой».

– Папа плохо перенес мою слепоту. Судя по всему, двое детей с проблемами – это слишком много для него.

– Значит, ты заботишься о Генри… сама? – я пытался не выдать своего изумления, но она все равно его услышала, судя по тому, как сжались ее челюсти и напряглась спина.

– Тебе действительно интересно или ты сомневаешься во мне?

Амелия повернулась ко мне лицом, словно бросала мне вызов, и, когда я опустил на нее взгляд, то ощутил знакомый трепет в груди.

Такое же чувство появляется, когда ты прыгаешь с обрыва – сердце набухает, грозя выскочить из груди. Оно охватывало меня всего несколько раз в жизни.

Я почувствовал его, когда наблюдал, как Моисей впервые брал на руки свою малышку. Они с Джорджией наконец обрели заслуженное счастье, и радость на его лице наполнила мое сердце эйфорией. Я почувствовал его два года назад, когда в пятом раунде выиграл свой первый важный бой. На самом деле за последние два года я часто ощущал этот трепет, видя Моисея за работой, как люди плакали от радости из-за его дара.

Но впервые у меня перехватило от него дыхание в Венеции. Это случилось через год после того, как я вышел из Монтлейка, восемь месяцев с тех пор, как мы с Моисеем отправились в путешествие по миру. Я так долго чувствовал себя грустным и потерянным, что уже отвык от других эмоций. Но там, в небольшой гондоле в Венеции, глядя на закат – как пламенный алый шар окрашивал воду и небо в райские оттенки, – я почувствовал, что мои глаза наполняются слезами от этой свирепой красоты. И в тот момент я понял, что хочу жить. Впервые за долгое время я испытывал радость от того, что живу.

Глядя на лицо в форме сердца Амелии Андерсон, на ее упрямо поджатые губы, меня снова охватило это чувство. Прокатилось по моему телу и перехватило дыхание.

– Мне действительно интересно, – хрипло прошептал я.

– Мы заботимся друг о друге, – просто ответила она.