Песнь Давида

 – Он помогает мне справиться со всеми трудностями, даже готовит иногда. Не высокую кухню, конечно, но мы справляемся. Я могу не знать, сочетается ли моя одежда между собой, действительно ли в доме чисто, не плавает ли муха в моем супе, но Генри заботится обо мне не меньше, чем я о нем.

Ну да. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто из них играет роль родителя, а кто – ребенка. Эта девушка постоянно застает меня врасплох.

– Мы с Генри команда. У тебя есть «Команда Тага», верно? Значит, ты понимаешь. Каждый вносит свой вклад.

– Да?

– Он – глаза. Я – сердце. Он – руки, я – голова. Так говорила моя мама.

После этого мы ненадолго замолчали. Я ушел в свои мысли, Генри вернулся к эпической битве с боксерской грушей. Амелия стояла абсолютно неподвижно и прислушивалась, словно таким образом могла увидеть попытки брата одолеть «соперника». Чего она не знала, попросту не могла знать, так это того, что она сразила меня. С виду я стоял рядом с ней, но на самом деле уже валялся у ее ног.

(Конец кассеты)

Моисей

«Он – глаза.

Я – сердце. Он – руки, я – голова». Эти слова не переставая звенели в моей голове. С тем же успехом Милли могла описывать меня с Тагом. Я – глаза и руки; художник, который видит то, чего не могут другие и не может Таг. Но он – лидер, голова, сердце. И его голова с сердцем не единожды оказывали помощь моим глазам и рукам. Порой его сердце приносило ему – да и мне – неприятности, но зачастую направляло нас в нужную сторону. Он заботился обо мне. Но я не знаю, заботился ли о нем я. Раньше мне казалось, что в этом нет нужды.

– Почему он ушел, Моисей? Куда? Никто не видел его уже две недели. Никто ничего не знает. Если верить его словам, он влюблялся в меня. Но почему тогда он ушел, да еще и таким образом?

Милли была на грани слез, а я, чтобы не сойти с ума, слушая прощание своего лучшего друга, начал рисовать, мои пальцы парили над альбомом.

Я позвонил отцу Тага, тот позвонил его маме, а та позвонила его младшим сестрам, которые уехали на учебу. Милли была права.

Никто ничего не знал. Никто не видел и ничего не слышал от него с тех пор, как он пропал.

– Он говорил или делал что-нибудь странное? Хоть что-нибудь, что могло бы подсказать нам, куда он ушел? – беспомощно спросил я.

Из-за рассказа Тага мне захотелось взвыть от безысходности. Очевидно, что он поведывал историю любви. А мой опыт в амурных делах наталкивал на мысли, что эта история плохо закончится. Любовные истории, как правило, трагичны.

– Нет.