Токио. Долго и счастливо

Твоя жизнь будет определяться семьей, в которой ты родился. Этого я не хотела для тебя. Для нас.

– И он согласился?

Она отвернулась.

– Я ему не сказала.

Моя рука сжимается в кулак. Восемнадцать лет! – и мой отец даже не знает о моем существовании.

– Ты должна была сказать ему. Он… Возможно, он бы остался в Штатах.

Во всем белом свете нет ничего печальней ее улыбки.

– Он неоднократно повторял: если он останется в Америке, то будет чувствовать себя как дерево без солнечного света. Как я могла просить его об этом?

– Ты могла бы сказать мне.

Я заслуживаю знать правду.

– Ты права. – Она выключает плиту и снимает вок с горячей конфорки. Затем тянется через стойку и берет меня руками за щеки. Ее пальцы холодны. – Нам ведь хорошо жилось вместе, правда? Думаю, мне остается сказать лишь одно: я заботилась о твоих интересах.

Видимо, тогда сработал материнский инстинкт – защищать до последнего. Но взрывоопасная смесь из моего гнева и предательства мамы затмили ее добрые намерения.

Я срываюсь.

– И о своих, – отвечаю.

Она отстраняется.

– Что?

– О своих интересах ты тоже позаботилась, – указываю на ее материнский эгоизм. Моему отвратительному поведению нет оправданий. Но порой, когда тебе плохо, ты поневоле тянешь за собой в трясину и других, чтобы там, на самом дне, не было так одиноко. – Ты не хотела жить с моим отцом и сделала свой выбор. А у меня даже выбора не было.

Мама шумно вдыхает. Я попала в самое больное место.

– Изуми…

Встаю со стула.

Я потеряла бдительность с собственной мамой. Огромная ошибка. Никогда бы не подумала, что она способна меня ранить. Мир жесток и враждебен. Совсем скоро дела станут по-настоящему плохи. На горизонте уже замаячила истерика.

Медленным шагом направляюсь в свою комнату зализывать раны.

Мама знает, в какой момент лучше взять небольшой таймаут. Пока я плачу, Тамагочи спит. Эмоциональная поддержка – это не про него. Наши отношения однобоки. Я балую его лакомствами, а он рыгает мне в лицо.

Такова жизнь.

Нура присылает гифку – танцующего на задних лапках чихуахуа.

Нура: Ну-у?! Что сказала мама?

Переворачиваю телефон. Все еще пытаюсь понять, что чувствую, расковыривая корочку на ране гнева. Я зла.

Вдруг – стук в дверь.

– Зум-Зум?

Входит мама. В руках у нее – миска с рисом и жаркое. Она ставит ужин на комод и садится рядом на кровать. Я еще сержусь, потому перевожу взгляд в окно. Она берет мою руку.