Детство золотое

Гуси – птица злая, кого ни завидят, так и бросаются, подбегают, кричат, изгибают шеи, так и норовят клюнуть за ногу. Если с ними старая птичница, никто не бойся, не тронут; погрозит она им хворостиной, крикнет, и птицы слушаются – боятся.

Дорогой бабушка Агафья подбирала на руки тех гусенят, которые были послабее, а когда подходила к птичьему двору, то из её передника выглядывали три беленьких головки; она их ласково гладила и что-то им шептала.

Чинно и послушно прошли гуси по двору в своё жилище на покой.

– И знает же птица бабу Агафью. Просто удивленье! Ведь понимают её речи. Так за ней и ходят все, – смеялся молодой парень, спуская с плеч вёдра, полные воды.

– Ещё бы, – вторила ему чернобровая женщина, – она ведь с малых лет около птицы ходит. А ей, поди, годов поболе ста.

– Должно быть, она колдовство какое знает: ни у кого такая птица не водится, как у Агафьи!

– Полно тебе балагурить-то. Любит она их, вот что! И ходит около них с лаской да с приветом.

– Бабушка, а баба! – крикнул парень проходившей мимо старухе. – Я говорю, что птица тебя слушается, крепко тебя любит. Говорю вот, Марьюшка, что ни у кого такой пригожей птицы не водится, как у нашей старушки.

Парень прокричал это так громко, что каждое слово явственно доносилось до слуха Агафьи.

– Верно, Стёпушка, верно, родимый, – отозвалась обрадованная старуха, кротко поглядывая на говорившего, и, подойдя к нему ближе, похлопала его по плечу.

– Любят они меня. Взгляну – понимают, только сказать не умеют. Да ведь и я их шибко жалею.

– Устала ты, бабушка, ступай отдохни, – сказала чернобровая молодуха.

– И то, правда. Умаялась. Годы-то мои у-у-у-какие! Поживите-ка с моё! – и старуха прошла в свою избу.

Давно это было… Старуха Агафья была ещё тогда маленькой, бедовой девочкой, которую все звали Ганька-сорвиголова.

Мать Ганьки была крепостной богатой барыни-помещицы и всю свою жизнь ходила за птицами.

Целыми днями на птичьем дворе, между курами, индюками, павлинами, гусями и утками, мелькал красный сарафан Ганьки.

Знала девочка каждого самого маленького цыплёнка, умела передразнить голосом всякой птицы, знала каждый уголок на птичьем дворе. Мило и дорого ей было это царство! Она сама росла тут, весело распевая, как вольная пташка.