Капитан Темпеста. Дамасский Лев. Дочери фараонов

Он принял мусульманство, чтобы спасти свою шкуру.

– А кто вам это сказал?

– Он сам.

– Сам?

– Я его только что встретил, он рыскал по развалинам, а незадолго до этого он видел Мулея-эль-Каделя вместе с Эль-Кадуром.

– Может быть, он выискивает наше убежище, чтобы сдать нас в руки Мустафе?

– От этого отступника, синьора, который отрекся от своей веры, можно ожидать любого скверного сюрприза. Если бы у меня был не ятаган, а меч или был бы запален фитиль пистолета, я бы не раздумывая напал на него.

– До этого места?

– О нет, мне удалось его перехитрить, и он не узнал, где мы прячемся.

– Интересно, почему этот человек, в прошлом христианин, так храбро сражавшийся с Дамасским Львом, так меня ненавидит?

– Вероятно, за то, что вы, женщина, оказались храбрее его, заслужили большее уважение и одолели Дамасского Льва.

– И он догадался, что я женщина?

– Я в этом не сомневаюсь.

Араб, который все это время молчал, стоя по другую сторону ложа, на этот раз вмешался:

– Синьор Перпиньяно, – сказал он, по обыкновению холодно и решительно, – вы думаете, капитан и дальше будет шататься возле нашего убежища?

– Вполне возможно, – ответил венецианец.

– Ладно, пойду и убью его. Одним врагом и одним турком станет меньше.

– Эль-Кадур! – крикнула герцогиня. – Ты хочешь на всех навлечь беду?

– Я никогда не промахиваюсь, когда стреляю, госпожа, и запалить фитиль – пустяковое дело, – отвечал дикий сын Аравии.

– Но выстрел может привлечь дозор янычар, и тебя схватят.

– Что мне моя жизнь, когда дело идет о помощи госпоже? Разве я не твой раб?

– Они могут обнаружить и наше убежище.

– Я на них наброшусь с ятаганом и поломаю их мечи, – сказал Эль-Кадур, глядя на герцогиню сверкающими в полутьме глазами. – Я отступился от веры предков, я христианин, но достоинства не потерял: мой отец был великим аравийским воином, и я ему в этом не уступлю, госпожа. Я его сын. Он доблестно принял смерть, с оружием в руках защищая свое племя.

Араб выпрямился, откинув назад плащ, возвращенный лейтенантом, и в дымном красноватом свете факела его фигура обрела гигантские размеры. В руке он крепко сжимал ятаган, и лезвие посверкивало яркими искрами.

Казалось, сын пустыни превратился в льва, гораздо более свирепого, чем Дамасский Лев.

– Я его убью, – в исступлении повторял араб.