Сокровище Голубых гор

С помощью дона Хосе, брата и боцмана молодая девушка была переправлена со зловеще трещавшего остова «Андалузии» на плот; за нею помогли спуститься и жене повара.

Через несколько минут на ободранном борту «Андалузии» не осталось никого, кроме капитана и юнги.

– А ты что же, Эмилио? – спросил дон Хосе, с удивлением глядя на молодого парня, спокойно усевшегося на обрубке мачты. – Чего ты еще ожидаешь тут?

– Я бы желал, с вашего позволения, капитан, остаться для охраны вашего корабля, – ответил юнга, лениво поднимаясь на ноги.

– Что такое?! – еще более удивился капитан. – Да ты с ума, что ли, сошел!

– Напротив, капитан, я вполне в здравом уме! Отец не раз мне рассказывал, как он близ берегов Огненной Земли, во время такой же бури, какая потрепала нас прошлой ночью, спасся только потому, что остался на своем корабле, между тем как весь его экипаж погиб на плоту.

– Это могла быть только счастливая случайность.

– Почем знать, капитан, может статься, и мне суждено такое же счастье.

– Ну, я таким случайностям не доверяю, – уже начиная раздражаться, возразил дон Хосе. – Я даже и права не имею покидать кого бы то ни было одного среди моря. Садись на плот. Живее, без дальнейших рассуждений! Слышал?

Юнга с недовольным видом проворчал что-то себе под нос и, весь съежившись под строгим взглядом капитана, поспешил спрыгнуть на плот, но с таким расчетом, чтобы наделать при этом как можно больше шуму.

«Ладно, – шептал он про себя, злобно сверкая глазами, – я все-таки всех вас перехитрю, что ни делайте со мной!»

– Прощай, моя бедная «Андалузия»! – взволнованным голосом говорил капитан, спускаясь последним с борта своего судна, лишенного красивой обшивки и обреченного на полное разрушение при первом же натиске ветра и волн.

Каждый моряк привязывается к своему кораблю как к домашнему очагу и с трудом покидает его. Горько было и дону Хосе Ульоа расставаться навсегда со своим плавучим домом, который, по его мнению, должен был бы пережить своего владельца.

Впрочем, дон Хосе был человек слишком энергичный, чтобы долго предаваться личным чувствам, в особенности когда на нем лежали заботы и ответственность за весь экипаж и, вдобавок, за двух пассажиров, доверивших ему свою жизнь.

IV. На плоту

– Трави канат! – скомандовал он, придавая своему голосу обычную твердость. Канат живо был обрублен – этим обрывалась последняя связь с судном.