Битва веков

– Почему всех?! Курбского надо было брать, Курбского!

– Да кабы он один, княже, – вздохнул боярин. – Таковых оговоренных у меня полный сундук грамотами забит. От и разбери, кого хватать, а кого по злому помыслу губят.

– Но ведь Курбский сбежал!

– Да говорю же тебе, Андрей Васильевич, он таковой не один! – тоже повысил голос хозяин дома. – Боярин Колычев тоже удрал, бояре Пухов, Тетерин, Сарохозин. Да чего бояре? Князья Глинский и Береметев убечь пытались, князь Бельский дважды к полякам съехать хотел, князья Фуников, Курлятев… Государь серчал сперва, Курлятева в монастырь сослал, Фуникова туда же.

Опосля отошел, помиловал. Прочих же только ругал словами непотребными, клятву новую о верности взял, крест целовать заставил, да поручителей истребовал. Побегли, ровно мыши от кота. А всех ведь, княже, в поруб не загонишь. Кому тогда службу нести, коли все по порубам распиханы? Посему и милостив государь безмерно. Словесами ругает, а кару на непослушных не обрушивает. Бояр Михайло Репнина и Юрия Кашина я заловил, княже. Признались оба прилюдно, что по поручению Андрея Курбского они рать нашу полякам сдали, навели нехристей на православный люд. Так и их государь лишь на покаяние отправил. Хотя, скажу, душегубства на себя бояре брать не стали. Не они воеводу Шуйского, стало быть, смерти предали. Нашлись и иные кровопийцы.

– Подожди, брат, – тряхнул головой Андрей. – Как это «душегубства на них нет»?! А люди невинные, что смертью лютой под польскими саблями полегли, – это кто? У них в жилах что, не кровь, а водица текла? Убийцы они самые настоящие! За дело такое на осине им первое место, в петле пеньковой намыленной!

– Может, и место, да ты ведь знаешь государя нашего.

Богомолен он и милостив. Простит.

Это была истинная правда. Вот уже тридцать лет сидел Иоанн Васильевич на троне, и до сих пор все еще не пролилось по его приказу ни единой капли крови. Как бы ни провинились подданные царя, чего бы ни натворили – высшей меры наказания он не отмерил никому, ни во гневе, ни в хорошем настроении, ни в час болезни.

Монастырский двор – такова самая страшная кара, что обрушивал он даже на откровенно злобных врагов и душегубов.

– Ты меня к нему проведи, Иван Юрьевич, сделай милость, – попросил князь Сакульский. – Давненько не виделись. Пора и поздороваться.

– Отведу, чего не отвести? – пожал плечами дьяк. – Да токмо ни пиров, ни приемов Иоанн пока не устраивает. Сидит весь в печали, книги читает да иконам в светелке своей молится.