Зелёные Созвездия

Лёгкий ветерок притупляет боль, а я шаркающей походкой двигаюсь к кроне Каштана.

Я знаю. Я слышу. Природа не понимает моего страха.

– Что это такое??? – кричу я разлапистым листьям Каштана.

Боль, – коротко отвечает дерево.

– Спасибо, Кэп! Откуда она??? Во мне что-то не так?

Вспоминаю папу, которого съела жестокая болезнь. Клетки внутренних органов перестали работать как следует, и принялись поедать самих себя. Ошибка Природы. Всеми любимой, мать её, Природы, которая разделила живое на три формы жизни.

А ежели мы для неё чужие, почему бы не прикокошитьодного-другого жестокими болезнями?

Природа любит вас так же, как и другие формы жизни, – говорит Каштан. – Вы сами виноваты в своих невзгодах.

– Что!? Со!? Мной!? – скандирую я.

Боль съеденного тобой кролика, – отвечает Каштан.

– Откуда она??? Я что, постоянно теперь буду болеть от еды?

Если будешь есть живую пищу – да, – отвечает Каштан. – Я предупреждал, что изменения будут, и скоро ты их заметишь.

Я открываю рот.

– Что значит, живую пищу? Кролик был мёртв.

Но он состоит из клеток, созданных Природой. Природа не может позволить своим детям есть самих себя.

– Бред! – воплю я. – сделайте меня таким, каким я был!!!

Это не тебе решать и не мне. Ты должен привыкнуть.

– Всё состоит из клеток, – отвечаю я тише. – Даже ты. Выходит, если я буду тебя есть, то тоже буду испытывать боль?

Ага, – говорит дерево.

– Мамадорогая, – я запускаю руки в волосы и хожу по кругу. – Да мы же люди едим либо растения, либо животных! Что я теперь должен есть? Пластмассу!

Когда я произношу последнее слово, Каштан вздрагивает.

Да, я чувствую странную вибрацию от каждой его клетки. Будто бы по стволу проносится страх.

Ешь плоды, – говорит дерево, и потом я слышу голос мамы:

– Никита, ты на крыше?!

Я молчу, надув губы и замерший, будто застуканный на месте преступления. Ветер рвёт растрёпанные волосы, моя вселенная рушится.

– Никита, что с тобой?

– Всё в порядке! – кричу я, но, наверное, слишком дурным голосом, потому что мама охает, а я уже бегу к своему балкону.

Через минуту оказываюсь в комнате, стремглав бросаюсь к двери и запираю её на крючок, который недавно выпросил поставить, дабы мне никто не мешал.

Падаю на кровать и обнимаю подушку. Всё гибнет. Всё плохо. Я ни о чём не думаю, только боль съеденного кролика разрывает тело. И вот он, предсказуемый стук в дверь.

– Никита, – осторожный голос мамы пробивается сквозь щели в комнату.