Иван, Кощеев сын

 – Эвона как!

Кощей отмахнулся.

– Да ну! Кровь, понимаешь, застоялась, хотел сразиться с кем-нибудь, с богатырём там или с добрым молодцем. Здоровье поправить хотел – у меня, понимаешь, кости ломит, жизнь-то у меня…

– Сидячая? Эвона как!

– Да какая сидячая! Висячая. Сто лет и три года прикованный в подвале провисел, потом ещё полтинник над златом чах, как нанятый.

– Зачах, значит? Эвона как, брат!

– Хотел косточки поразмять, помахать кладенцом двуручным. Ради спорту, ради, так сказать, соревновательности.

Я б его рубить-то не стал, пару синяков поставил бы на память и отпустил восвояси, вернул бы девицу куда положено, больно нужна она… была. А тут…

– Что? – Верлиока выпятил глаз.

– Что! Ухажёр у неё оказался ненадёжный, хлипкий, спасать не пошёл! Пропал куда-то, как в воду канул, никто его с тех пор не видел. Так военно-спортивная часть дела на нет и сошла.

– Не ухажёр и был, – сказал Верлиока с презрением. – В ощип таких надо, эвона как!

– И осталась Марья у меня жить… Марьюшка…

Кощей закашлялся, выбросил прочь самокрутку.

– Понимаешь, попривыкли мы как-то друг к другу, приладились. Прикипели. Она знаешь какая рукодельница, какая мастерица! Золотые руки! Мне б давно такую бабу, я б, может, и злодействовал бы поменьше…

– Эвона как! – присвистнул единственным зубом Верлиока.

– Ну и бес меня попутал, – продолжал Кощей. – А может, не бес, а это самое – судьба!

– Непорядочки… – проскрипел оборотень Михеич. Оказывается, он тоже вышел перекурить, обернулся лестничными перилами и, оставаясь незамеченным, слышал весь разговор.

 – Непорядочки это, господа хорошие. Мезальянс получается.

– Не мути трясину, Михеич, – сказал Верлиока, – эвона как!

– Да я чего, я так, ничего почти, – стал оправдываться оборотень. – Я даже не о том толкую, что наш нечистый народ ентот артефакт инако толковать будет, – это и ужу понятно. Я о том говорю, что есть ещё одна сторона дельца – личная. Баба, Кощеюшка, она кого хошь до греха доведёт, хоть и нашего брата – нечистого.

Я, конечно, того, не осуждаю, только предостеречь хочу. Семейная жисть – она, братцы, к мысле? располагает, она мыслёй чревата. Начнёшь размышлять, задумываться привыкнешь – а там и до срамоты недалёко. Не заметишь, как сам в себе кончишься – в смысле злодейства и эгоизмуса. Добреньким станешь, малахольным, как Марьин прежний ухаживальщик. Вся сила во мху болотную утекёт, только её и видели. С бабой повидёсси – сам бабой обернёсси.