Иван, Кощеев сын

А? Или не прав я?

Кощей и Верлиока задумались, по второй цигарке запалили…

А промеж женщин в это время свой разговор складывался.

– Ты, красавица, по какой причине на такой бабий подвиг решилась, – интересуется кикимора Людка, – по любви или из расчёту?

– По любви, тёть Люд, – отвечает Марья. – Правду говорю, тёть Люд! – Хотела Марья прибавить: «Вот те крест!» – да остереглась: у нечисти свои устои, свои приговорки и верования, сразу так с посторонним уставом влезать не стоит. – Спервоначалу-то я, конечно, испугалась, – продолжает, – рыдала горькими слезами, тосковала по родине потерянной, судьбу такую никак принять не решалась.

А потом слёзы высушила, пригляделась – смотрю, а всё не так уж плохо…

– Чего ж тут плохого? – без спросу вмешалась в разговор кикимора Зинка. – За?мок отдельный, закрома немереные, яблочко на тарелочке, скатерть-самобраночка, кошелёк-самотряс! Я б сама такой подвиг совершила б – по самой что ни на есть любви, без расчёту.

– Ага! Только рожей не вышла! – задразнилась Людмила и Зинкину стопку опорожнила внаглую.

– Зря вы так, тёть Зин, – покачала головой Марья. – Я сюда не по своей воле попала, у меня перспективы за Кощея Феофаныча замуж выходить в планах не было. Только человек предполагает, а судьба… корректирует. Знать, на роду мне было написано сделаться Кощеевой женою. Я в нём человека увидела, самого обычного человека – мужика беспомощного. Гляжу: погибает бобыль без крепкой женской руки, ржавеет и мается от личной неустроенности.

Я и пожалела: тут помогла, там объяснила, здесь подмела, там заштопала. Он ведь в быту – пенёк пеньком. Всё б ему злодейства да сражения, тут он на коньке, а как с конька слезет – хуже дитяти малолетнего, хоть за руку води. То всякую падаль ест, то яды пьёт без разбору, а однажды, как похолодало, вместо ушанки шапку-невидимку напялил и сам себя сутки найти не мог!

– Да, – сказала Зина, – теперича он себя вообче найти не смогёт. Ему теперича не до злодействов будет.

Пропал Кащик для нашенского обчества.

– Ты щебечи, да не защебечивайся, – рекомендовала Людка. – За такие слова по шее схлопотать можно!

Чудом удалось Марье сестёр вздорных успокоить – чуть было не ознаменовали свадьбу женской сварой…

А поп Трофим знай себе пьёт горькую, изо всех кувшинчиков пробует поочерёдно и вперемешку. До того напробовался, что с места сойти не может, только рожи кикиморам корчит, сально подмигивает.