Инок

Птица сопровождала священника повсюду, а когда он заходил в храм, птица кружила над деревянной луковкой постройки и гортанным криком извещала о том, что священник уже здесь. Молодухи из соседних деревень в бусах да нарядных платьях, с шёлковыми лентами в волосах часто наведывались к молчаливому священнику, но он смотрел на них равнодушно-бесстрастным взглядом, как умирающий смотрит в лазурное небо, и жутко становилось дивчинам от этого взгляда инока.

– Чёрт бы побрал такую красоту, – ругались они, – смотришь на него – аж, сердце замирает, а он, словно, из камня высеченный – немой, неживой какой-то, и взгляд, как будто из пропасти, из бездны на тебя смотрит.

– А то, и не священник он вовсе, – вторила другая, – мёртвый он среди живых – вот он кто, смотрит на людей своим взглядом леденящим, словно, в самое сердце метит, и при этом ни один мускул на лице его не дрогнет. А брови-то точёные чёрные, будто смоль, глаза синие – как омуты, ох, сколько же дивчин сгубила красота этого монаха, а он – ни Богу свечка, ни бабе кочерга – вот, помяни моё слово, заколдован он, не жилец он на этом свете, не жилец, поэтому и храм строит, и свечи жжёт – душа на волю просится, к людям живым, а никак – взаперти его душа, и сам он тоже раб чьего-то пожелания.

– А птица эта, видала ль, Алесь, что на плече его, – та взглядом человечьим так и пялится, прожигает, аж, насквозь. Я на него смотрю, не дышу, а птица та его – на меня, и вот-вот в глаза когтями, того и гляди, вцепится.

И он монах – не монах, и птица его – не птица, вот те крест, – и вторая дивчина спешно набожно перекрестилась.

Образ немого угрюмого красавца-священника, пришлого в эти края, не давал покоя ни дивчинам, ни мужикам, и даже дети малые гуторили о странностях инока, вторя рассказам стариков. И действительно, странным был инок. Словно из сна вышедший, из другого мира, человек непередаваемой ледяной красоты и странного состояния духа. Мрачный, спокойный, равнодушный, угрюмый и холодный, как горное озеро, с чарующим взглядом человека, прожившего жизнь и познавшего все её законы.

Он ничего не желал, ничему не удивлялся, он, словно, созерцал эту жизнь, не любя, но и не отторгая её. Смуглолицая мрачная красота этого человека, подёрнутая тайной и какой-то затаённой неведомой никому грустью, мучительной болью, от которой не сбежать и не закрыться, притягивала и завораживала, и чем недоступнее была эта красота, тем сильнее привлекал к себе инок.