Любовь, опрокинувшая троны

Присел на перине, огляделся еще раз внимательнее и развел руками:

– Опять удрала! Вот же шальная девка! Это что же такое получается? Пришла, повеселилась, вина выпила, мною в постели развлеклась, да и упорхнула? Я ей что, игрушка, что ли, заводная?

По уму, от осознания подобного унижения царскому брату надлежало прогневаться, отыскать крамольницу и покарать! Но на его губах блуждала лишь слабая усмешка. Его отношение к нахальной горожанке напоминало сейчас чувство табунщика, смотрящего на норовистого, буйного, своенравного необъезженного жеребца.

Как можно гневаться на неукротимость дикаря? Уж лучше своенравная кобылка, нежели унылый мерин! Тем паче, что как раз из самых норовистых лошадей после укрощения самые преданные и любящие скакуны получаются. Осталось за малым – укротить!

Боярин откинулся обратно в постель, закинул руки за голову. Задумался. Спустя некоторое время недоуменно почесал мочку уха… В его желании обнаружилась одна странная закавыка.

Федор Никитич отлично знал, как обращаться с женщинами. Чтобы добиться своего, требовалось поразить жертву знатностью, восхитить подарками, развеселить охотой, закружить вином… Несколько дней внимания – и любая баба уже лежит в твоей постели. Однако же Ксения с легкостью отдалась его объятиям в первую же встречу!

Но если она уже его… Получалось, сейчас он со всей страстностью желал получить от нее что-то другое? Если не постель, в которой они уже успели провести множество сладких схваток, тогда что?!

Странное, незнакомое, непривычное чувство тревожило душу немолодого повесы, требуя отчаянно бороться за нечто томительное и неведомое.

Нечто такое, одарить чем могла только одна-единственная смешливая нахальная горожанка на всем белом свете…

– Похоже, пока что как раз она меня укрощает и объезжает, а не я ее, – пробормотал Федор Никитич. – Ну да ничего. Мы еще посмотрим, чья возьмет!

Между тем сама дщерь боярская Ксения Шестова ни о чем подобном даже не задумывалась.

Аккурат в эти самые мгновения она принимала благословение от уходящего с подворья монаха. Склонила голову под крестное знамение, поцеловала бледную мозолистую руку, а затем, не удержавшись, бросилась к Пафнутию и крепко его обняла.

– Не печалься так, мое возлюбленное чадо, – погладил ее по голове инок. – Бог даст, еще свидимся.