Двенадцать ночей

В голове у нее, незваное, но неизбежное, звякнуло воспоминание о разговоре в кухне – о разговоре на повышенных тонах всего неделю назад. Сколько про это ни думай, ни к чему не придешь. Ежась от холода, Кэй стиснула зубы и сползла к Элл под одеяло – а та сразу же крепко-крепко ее обхватила. Глаза сами собой закрылись, корзина мягко покачивалась, Кэй слегка подташнивало от этой качки и начало уносить в дремоту. Точно сквозь дымку до нее откуда-то стали доходить слова Вилли – он продолжил свой ответ; сонная, разомлевшая в тепле, она улавливала, как могла, эти слова, которые текли медлительной струйкой.

– Вифинская… – прозвучало где-то очень близко от ее уха – может быть, он наклонился над ней или встал на колени, – Невеста. Царица волокон, дева-шелковица, дева-коса, воспламенительница десяти тысяч любящих сердец, единственная бессмертная. Когда я был мальчиком, до всего этого, я видел ее однажды, мельком, в долине под нашим домом, среди плантаций, – она шла к морю на закате солнца. Как ни подумаю об этом, о ней, так доныне всякий раз чувствую на лице влажный вес воздуха тем вечером, крохотный колючий холодок над верхней губой.

Все, что о ней напоминает, прокалывает меня будто копьем.

Он замолчал, стало тихо, если не считать негромкого налетающего гудения, похожего на звериное подвывание. Копье Кэй почувствовала, и еще как, тут же вспомнились острые, нацеленные голоса родителей, отскакивавшие от близких стен маленькой кухни, фехтовальные выпады и парирующие движения, холодные отвердевшие взгляды.

Внутренним взором – ветер между тем щетинился и выгибал спину – она видела отца, стоящего в сутулой позе, принимающего удар, подставляющего себя критике, будто жертва, будто он всего-навсего непонятый, но терпеливый герой. На нем было пальто, на плече висела сумка, он стоял у двери в прихожую, но не порывался идти. «Она же Невеста, в конце концов, – так почему ты на ней не женишься?» Ответа на это у него не было и быть не могло.

Но Вилли пребывал в другом мире.

– В моей деревне был человек, – заговорил он снова, – старый, полуслепой, он воевал в молодости за Невесту на востоке, торговый путь тогда еще был закрыт, и он обезножел от ран.

Сидел целыми днями на циновке за дверью, в тени большого кедра, и пересказывал истории, которые слыхал на войне: про ее чудесное рождение из морской пены, про то, как она обрела Девять Священных Форм, про Великое Бракосочетание. И, если терпеливо подождать и слушать не перебивая, он мог перейти к пророчеству о ее уходе.