Двенадцать ночей

При крушении аэростата пола ее синего шерстяного пальто в одном месте слегка порвалась, на брючине виднелось пятно, похожее на масляное, но в остальном она выглядела на удивление мало затронутой бурными событиями дня, и лицо, которое Кэй видела теперь в профиль, было спокойным, нисколько не напряженным. От нее веяло таким внутренним равновесием, какого Кэй никогда раньше в ней не замечала, даже во сне. Казалось, Элл впервые в жизни пребывает целиком и полностью дома.

– Кэй, – сказала она, повернувшись.

 – Мне кажется, я видела это место во сне. Я помню эти картины. Я помню эти цвета.

– Не может такого быть, Элл. Ты же никогда тут не была, как ты можешь что-то здесь помнить?

Кэй сама удивилась своему недовольному тону.

– Я знаю. Но понимаешь, у меня чувство, что я помню.

Элл показала на длинный узкий горизонтальный гобелен на левой стене, где старец, древний и морщинистый, но по-прежнему сильный, мускулистый и, ощущалось, полный величия, восседал на некоем подобии трона.

Он смотрел на небольшую группу людей, которые двигались к нему, простоволосые и в лохмотьях, из темного угла в обширном сером зале, так тускло освещенном, что он показался Кэй вырубленным в граните, показался внутренностью горы.

– По-моему, я знаю, – сказала Элл, – ну, или чувствую, что там происходит. Этот старик – судья, он судит жизни людей после их смерти, все их жизни целиком. А все эти, которые к нему идут, они только что умерли.

Они отправляются в загробную жизнь, и судья каждому скажет, куда идти – в рай или в ад. Кэй, они все такие. Знакомые, будто картинки из книжки у нас дома. Или будто я сама их все выткала.

– Ну что ты, Элл, ты же знаешь, что у нас нет книжки с такими картинками. – Чем-то настойчивая убежденность сестры обеспокоила Кэй; она была раздражена. – А тут так всего много. Что бы ни было, помолчи об этом сейчас. Погоди, пока мы не найдем папу.

Тем временем Флип, должно быть, вышел через дальнюю дверь; Вилли все более разгоряченным шепотом вел разговор с двумя новыми духами. Кэй посмотрела на него критическим взором. Под яркими светильниками зала он выглядел еще бесплотней прежнего. Хотя изяществом рук и лица он отнюдь не уступал тем двоим, он был заметно более тощ, заметно более согнут. В их щеки не въелась такая, как у него, усмешка – пусть и добрая, но усталая и горькая.