Любопытство наказуемо

Гринуэй нагнулся с козел и окликнул мужчину:

– Эй, Джед Бреннан, вижу, ты опять в наших краях! А я ведь только позавчера говорил: пожалуй, пора тебе и вернуться.

Мужчина подошел к двуколке, а женщина отстала и, склонив голову, стала ждать. Она являла собой поистине жалкое зрелище. Несмотря на теплый день, на ней была клетчатая шаль, перекрещенная на груди и завязанная на пояснице. Из-под широкополой фетровой шляпы выбивались влажные сальные пряди волос. Шляпу она повязала примерно так же, как доктор Лефевр на пароме: обмотала ее шарфом и завязала его концы под подбородком.

Приподняв подол юбки и подколов его, женщина надеялась спасти свою одежду от дорожной пыли. Благодаря приподнятому подолу я разглядела, что на ней мужские башмаки, покрытые коркой засохшей грязи. Она тащила все пожитки в большой и тяжелой с виду плетеной корзине, прикрепленной ремнями к спине. Не знаю, заметила она или нет, что я пристально разглядываю ее. Лицо она так и не подняла. Это возбудило мое любопытство и подозрение настолько, что я попыталась рассмотреть ее получше. Мне показалось, что я заметила на ее лице синяки; правда, женщина стояла довольно далеко, и я ни в чем не была уверена. Больше всего меня поразила ее утомленная поза. Видимо, она совершенно измучилась в пути, но боялась присесть, понимая, что потом вряд ли поднимется.

Терьеры подошли к пони и залаяли. Наша лошадка фыркнула и вскинула голову. Двуколка качнулась. Хозяин грубо отозвал собак, и они убежали прочь. Его окрик привлек к нему мое внимание.

На вид ему можно было дать лет сорок. Смуглое лицо с дубленой кожей в ореоле густых черных кудрей. На Бреннане были крепкие рабочие башмаки, но в остальном он был одет гораздо лучше своей бедной жены. В коричневом вельветовом костюме с кротовым жилетом он, наверное, казался себе настоящим франтом, но, по-моему, больше походил на дикого зверя – крупного и передвигающегося на задних лапах. На шею он повязал ярко-алый платок, подчеркивавший его своеобразную, грубую красоту. В отличие от него жена, если когда-то и была миловидной, давным-давно растеряла всякую привлекательность.

Бреннан повернулся к доктору и ко мне и, подняв свой примятый цилиндр, отвесил театральный поклон со словами:

– Добрый вам день, господа почтенные!

Я разозлилась оттого, что меня вновь причислили к «господам», ведь я всего-навсего дочь почтенного доктора; но еще больше мне не понравилось, что так меня приветствует Бреннан, чьи манеры граничили с наглостью.