Любопытство наказуемо

Он улыбнулся в ответ. Мы с ним словно радовались одной и той же шутке, но что это за шутка, я понятия не имела.

Неожиданно Лефевр громко обратился ко мне, стараясь перекричать грохот двуколки:

– Свобода! Дано ли нам познать ее еще когда-нибудь, ведь детство осталось позади? Что скажете, мисс Мартин?

– Не все дети наслаждаются должной свободой. Наверное, только те, кому повезло, – ответила я.

Доктор поднял кустистые брови:

– Вы считаете, что вам повезло, или нет?

– Я росла совершенно свободной, но только потому, что рано осталась без матери, а отец всегда был очень занят и его не волновало, что я делаю.

– Значит, вам не повезло, – последовал ответ.

Я пылко возразила:

– Ни в коем случае! По-моему, несчастными надо называть других детей, тех, кто вынужден зарабатывать себе на жизнь с самого раннего возраста. Я много повидала таких детей в своем городке, вернее, на расположенных вокруг него угольных шахтах.

– Совершенно верно, бедняки живут по суровым законам, – хладнокровно ответил Лефевр, – но и деньги тоже накладывают свои ограничения.

– Нельзя ожидать, что тебе дадут все и ничего не потребуют взамен, – сказала я, не совсем понимая, о чем говорит доктор. Мне казалось, что такой разговор совершенно неуместен, особенно в тряской двуколке.

Должно быть, мой тон подсказал ему, что тема мне неприятна, поэтому он не стал больше ничего говорить, только смерил меня задумчивым взглядом.

«Может, он считает меня странной?» – подумала я. Что ж, если так, тут ничего не поделаешь.

«Что на уме, то и на языке», как выражались в моем родном городке, обычно имея в виду человека, который так или иначе «давал маху», если воспользоваться еще одним местным выражением. Но мне вдруг стало не по себе. Интересно, на что намекал доктор?

Некоторое время мы ехали молча. Потом впереди, на дороге, показались две фигуры, которые двигались гуськом. Сзади плелась женщина; впереди нее прогулочным шагом выступал мужчина. Руки он сунул в карманы, а цилиндр залихватски сдвинул на затылок.

Он нарочно примял одну сторону своего головного убора, чтобы «ловчее сидел» на голове, как выражались в нашем городке. Так носили цилиндры и в Лондоне – в основном те, кого презрительно называли «деревенщина».

– Ага! – воскликнул Гринуэй, замедляя ход.

Мы поравнялись с двумя путниками, и я заметила, что их сопровождает пара маленьких терьеров. Псы выскочили из вереска, где они охотились, и смотрели на нас сверкающими злобными глазками.