Мальчик со шпагой

Идите в комнату, я вас кормить буду… Слушай, а у него блох нет?

– Нет… Не знаю… Не надо нас кормить, мы на катере ели. Ты адрес скажи. Мне ведь надо… домой.

– Ой, ты не уходи! – испугалась она.

– Как это «не уходи»?

– Подожди. Переночуй здесь.

– Зачем?

– Ну, зачем… Скучно же. Думаешь, приятно полночи одной дома сидеть?

– А где тетя Маша и дядя Игорь?

– В театр пошли. Опера из Свердловска приехала. А потом еще в гости к папиному знакомому.

– А тебя не взяли?

– А я не пошла.

– Почему?

– Из вредности.

– А-а…

– Конечно… Отца всю неделю просила: «Почини, почини велосипед». Он все: «Починю, починю». А сам дотянул… Все ребята на озеро сегодня уехали, а я дома осталась… Ну вот и пусть сами ходят в свой театр.

– Ну, ты тоже хороша. Дядя Игорь с утра до вечера на работе, а ты с велосипедом…

Наташка виновато шмыгнула носом.

– Он говорил: «Подожди до субботы». А в субботу его вызвали в порт. Что-то там срочное случилось. А он сейчас диспетчера порта замещает.

– Сейчас навигация в разгаре. Мы пока плыли, знаешь сколько всяких теплоходов навстречу попалось… Ну, ты все-таки давай адрес, я пойду.

– Останься, Серенький… – жалобно сказала Наташка.

Вот она всегда так, если хочет подмазаться: «Не уходи, Серенький. Сделай, Серенький». Только она Сереньким его и называет.

Раньше еще мама так называла, но это было давным-давно…

– Не уйдешь, да? Я пельменей сварю, у нас две пачки в холодильнике.

Пельмени – это, конечно, вещь, но…

– Куда ты пойдешь ночью… – уговаривала Наташка.

Вечер и в самом деле был свежий. Серёжа, пока шел от пристани, слегка озяб. Но он сурово глянул на хитрую Наташку.

– Это от твоих рук. – Он потер ладонями голые локти. – Почему у тебя пальцы мокрые и холодные? Стирала на ночь глядя?

– Это я ревела, – сердито призналась она.

– Тоже из вредности? – понимающе спросил Серёжа.

– Нет… Я боюсь одна.

Серёжа внимательно посмотрел ей в лицо. Только сейчас при свете слабой коридорной лампочки он разглядел, что глаза у Наташки красные и припухшие. Он не стал, конечно, смеяться. Никогда они не смеялись друг над другом, если одному из них было по-настоящему, до слез плохо. Если человеку одиноко и страшно, кто-то должен оказаться рядом (как сегодня на станции).